Вещь как источник социологической информации

Предметный мир поставляет благодатный материал для социолога. Анализ вещей и их совокупностей позволяет составить суждение о структуре общества, о его состоянии на тот или иной исторический момент, о перспективах его развития.

К предметной составляющей описываемого и анализируемого мира был весьма чуток А.А.Зиновьев. Из «Зияющих высот» запомнились эссе о ширине брюк, вельветовый пиджак Мыслителя, поролоновая комбинация и прочие подобные места текста, метко и остроумно характеризующие советское общество, его классы и сословия. Наблюдениями о предметном мире и соответствующими социологическими выводами изобилуют труды А.А.Зиновьева, посвящённые анализу западного общества. Методологии научная и художественная у А.А.Зиновьева переплетаются.

Наша задача – выявить методологическую составляющую социологического анализа предметного мира, попытаться поставить её на объективную основу.

Актуальность социологического взгляда на предметный мир возрастает в периоды социальных перемен. Всем известно, что таковые подчас изменяют предметный мир до неузнаваемости. Социология, отслеживающая перемены в обществе, изучает новый мир – ещё толком не познанный (как сейчас), и мир старый, который теряет иллюзию познанности и понятности, отчуждается.

Чтобы социологический вывод, сделанный из анализа вещей, имел некоторое приближение к истине, он должен быть как минимум логически доказуем, иметь объективную основу в материале. Вещеведческих методов существует множество (археологический, искусствоведческие, культурологические, психологические, экономические, технологические…). Сама социология не выработала специфического метода анализа вещи. Социологические штудии данного предмета оперируют методиками из других исследовательских областей. Что и не мудрено: ведь общество как объект социологии есть обсракция; перед исследователем оно предстаёт как совокупность частных объектов: люди, их скопления, их общение, их труд и быт, их сознание… Каждую из перечисленных категорий можно подвергнуть дальнейшей конкретизации. В конечном счёте, мы упираемся в некую отдельную сущность, «данную нам в ощущении», которую и надо анализировать, чтобы затем подняться по логическим ступенькам обратно, «от конкретного к абстрактному». Методологическая проблема стоит в адаптации инодисциплинарных методов к социологической постановке исследовательской задачи. А.А.Зиновьев разрабатывал логический аппарат исследования общества, тоже не специфически социологический, и применял его для анализа самого различного материала, особенно плодотворно – для материала концептуального.

Методы социологического анализа предметного мира мы рассматриваем в рамках наших исследований пластического интеллекта и его взаимодействия с интеллектом логическим.

В методологическом аспекте весьма популярна работа Ж.Бодрийяра «Система вещей» (первое издание по-русски: М., Рудомино, 1995). Это именно социологическая книга; на основе рассмотрения предметного мира современной технической цивилизации автор характеризует так называемое «общество потребления». Но не столько социологические выводы интересны в этой книге, сколько метод, заимствованный из модной тогда структурной лингвистики. Бодрийяр рассматривает вещи как текст, как систему знаков. Его интересует так называемая «коннотация» – несущественные признаки вещи, не относящиеся к «денотации» – функциональным и технологическим её аспектам. Но именно эти несущественные признаки включают вещь в систему культуры и социума, а также влияют на «денотацию». Терминология лингвистическая. Автор описывает вещи как языковые образования, посредством которых общество вещает актуальные для него смыслы, рассказывает о себе. При этом Бодрийяр вычитывает из вещей не прямой, не очевидный смысл, а извлекает из них смысл тайный, подсознательный или зловредно кем-то закаммуфлированный, и тем самым вскрывает истинную структуру общества.

На наш взгляд, методология исследования должна вытекать из специфики предмета исследования. Отвечает ли метод структурной лингвистики, продемонстрированный Бодрийяром, специфике вещи? Да, вещь можно рассматривать как языковое явление, а их совокупность – как текст, подлежащий переводу на язык логический. Однако и сам автор замечает: «…два уровня – объективной денотации и коннотации (на котором вещь получает психическую нагрузку, идет на продажу, персонализируется, поступает в практический обиход и включается в систему культуры) – в современных условиях производства и потребления не поддаются точному разделению, как языковой код и речь в лингвистике». Налицо определённое противоречие материала – методу.

Специфика же исследуемого материала состоит в его пластической сущности. Каковая сущность предполагает соответствующую ей кодировку смысла, несомого вещью. Между бодрийяровскими «денотацией» (технологическим и утилитарным аспектами вещи) и социокультурными смыслами лежит собственно языковой, смыслонесущий аспект вещи – пластический. Пластика и есть «коннотация» вещи. Понимание этого факта даёт методологический ключ к расшифровке смысла вещей и их систем: анализировать пластическую выразительность видимой и ощущаемой формы вещи. Аппарат анализа пластической выразительности разработан искусствоведческими дисциплинами.

Трудность в применении искусствоведческой методологии к социологическим штудиям заключается в том, что искусствоведческие методы «заточены» на эстетическую проблематику, замыкаются в пределах культуры. А социологию не интересует эстетика; социологию интересует классовая борьба и тому подобное. Вторжение этой грубой субстанции в тонкий мир художества фраппирует искусствоведов. Ещё до войны социологический подход был осуждён за вульгарность (1). Тем не менее, вне искусствознания, в социологии подобный подход представляется правомерным.

Кроме того, необходимо уточнение: следует рассматривать вещь, как искусство (с запятой); подобно искусству, с пониманием нетождественности этих понятий.

Хотя невозможно игнорировать тот факт, что весь современнный предметный мир есть арт-проект. Он порождён дизайном, реализует дизайнерские концепции. А дизайн – это искусство. Однако, социологическая ориентация исследования позволяет этот факт проигнорировать. Бодрийяр во введении к книге уподобляет мир вещей «буйной поросли, наподобие флоры или фауны». Он ни разу не упоминает ни само понятие «дизайн», ни его эквиваленты типа «технической эстетики».  Но можно ли познать смысл вещи, не рассматривая её происхождения? Какова дизайнерская концепця мироустройства, положенная в проектируемую систему вещей? Причём эта информация открытая и общедоступная; полистать хотя бы журнал «Домус» или аналогичные издания. К 1968 году мы в СССР знали о дизайне  всё или почти всё. С 1957 года выходит журнал «Декоративное искусство СССР», где работал К.М.Кантор, друг А.А.Зиновьева. Он и другие авторы писали о дизайне, внедрили в обиход сам этот термин. Прошли выставки «Искусство в быт» (Москва, Манеж), «Техническая эстетика США», выставка мировой моды в Сокольниках… Даже я на тот период знала о дизайне, методах его формообразования и концепциях больше, чем можно вычитать из бодрийяровской книжки.

Допустим, автор намеренно уходит от дизайнерских концепций. Он сам как объективный исследователь вскрывает истину о мире, не доверяя тому, что о нём пишут заинтересованные лица. Но уйти от рассмотрения формы, пространства, материала, цвета как смыслонесущих компонентов системы вещей – не удаётся. И Бодрийяр «изобретает велосипед» – самостоятельно, с натугой догадывается о давно сформулированных  идеях.  В том нет греха, если извлечение социологической информации из самой вещи, не прибегая к внешним источникам, опирается на адекватную методологию.

Итак, рассматривая вещь как источник социологической информации, надо, прежде всего, раскрыть семантическую структуру вещи во всей её сложности. Вещь есть пластический объект, не замкнутый в себе, вещающий на общество. В его семантической структуре имеются пластический и логический компоненты, пребывающие во взаимозависимости. Соотношение этих компонентов определяет тип информационной «кодировки», присущий вещи, и типа её прочтения, присущий социуму.

Руководствуясь принципом соотношения логического и пластического компонентов, мы выявляем в вещах следующие кодировки:

• Смысл притянутый;
• Смысл прикладной;
• Смысл пластический.

Рассмотрим их подробнее.

Притянутый (за уши) смысл

Кодировка сугубо логическая – привлечь смысл со стороны. Значения берутся, выражаясь лингвистически, из «дискурса» и закрепляются за типами вещей и их компонентами  как бы по договору.   В облике вещи нет ничего, что бы прямо указывало на смысл такого рода.

Когнитивная сложность (количество, последовательность и характер интеллектуальных действий, направленных на сообщение смысла и его прочтение) притянутого смысла – минимальная. Смысл надо знать, вспомнить, прочитать в книжке, услыхать в разговорах, нафантазировать. Прочтение притянутого смысла не предусматривает интеллектуальных действий с самой вещью, её пластической формой. Работа интеллекта чисто логическая: вещь трактуется как знак, условно соотнесённый с тем или иным значением. Метод семантической интерпретации вещи в данной кодировке можно отождествить с искусствоведческой иконологей (Э.Панофский): расшифровка смыслов с привлечением внешних по отношению к вещи источников.

Иконологическому прочтению подлежат группы вещей, то есть вещь обобщённая, типичная. Конкретная вещь  наделяется притянутым смыслом как представитель типа. Метод упускает социологическую информацию, несомую вещью помимо и кроме притянутого смысла.

Знаковость вещей и их компонентов (объёмная форма, цвет), согласно Бодрийяру, присуща именно современной системе вещей, в отличие от системы вещей традиционной: мол – раньше вещи были сущностями, а теперь они знаки, указывающие на некие ценности (природность, культурность). Вероятно, здесь имеет место методическая аберрация. Мы-то знаем, что современный дизайн оперирует пластикой, ассоциированной со смыслом через эмоцию и образ. Символическое же толкование вещи характерно для средневековой культуры (христианской, дальневосточной), откуда она как остаточное явление перешла в нынешние этно-ремёсла. Однако не суть важно, предусмотрены ли символические значения в концепции вещи (закладывал ли их туда производитель), или это вторичные смысловые привнесения. Важен результат иконологической интерпретации.

Словесная расшифровка притянутого смысла является по отношению к вещи чем-то внешним, связанным с вещью условно. Проверить адекватность прочтения из единственно надёжного источника – из самой вещи – затруднительно, если не невозможно.  Притянутый смысл – порождение дискурса, полностью от него зависит. Так, согласно Бодрийяру, в традиционной буржуазной обстановке была «душа», а у нынешней «среды» её нету, есть «исчислимость».  Упомянутые смысловые эквиваленты притянуты к вещам за уши. Это метафоры, вербализируюшие ценности социума, в котором писалась книжка. Там «душа» старой вещи – штамп, общее место. Звучит убедительно постольку, поскольку общество разделяет трепетное отношение к старине.

В другом дискурсе трепетное отношение к традиционной вещи может и отсутствовать. Нам в начале 60-х одушевлённой казалась мебель современная  – лёгкая и динамичная, пластмассово-металлическая. Громоздкая старая обстановка ассоциировалась с «гробами повапленными»  (тоже штамп).

Обе приведённые трактовки одинаково правомочны. Они характеризуют дискурс, но не вещь. Социологическая информация, получаемая путём притягивания смыслов, есть автопортрет общества – с мерой объективности, присущей этому жанру. Собственный – проектный смысл вещи и смысл притянутый могут и совпадать (особенно это касается архетипических смыслов, берущихся из «коллективного бессознательного»). Однако, повторяю: не вещь является источником подобного рода социологической информации; информация витает в обществе безотносительно к вещи и более или менее впопад сближается с вещью интерпретаторами. Вещь расшифровывается через общество, а не общество через вещь.

Одна и та же система вещей в советском дефицитарном дискурсе читается иначе, чем у Бодрийяра. У нас в те годы тоже были мебельные секции плюс мягкая мебель, экономия пространства и всё такое прочее. Но интерьер не воспринимался как комбинаторная игра в «природность» и «культурность». Доступ к вещи (как достать) служил сословным признаком. Знаковой вещью были книжные полки с собраниями сочинений – не обязательно читаемые, но «достатые». Отсутствовал «миф функциональности». Зато был актуален «миф заграничности», также  ассоциированый с социальным статусом владельца. Другой полюс системы вещей составляли доступные, но плохие вещи советского производства. Общая черта обеих вещных категорий – неданной и данной в ощущениях – их принудительный (по ассортименту и качеству) характер. Вот вам автопортрет общества с его номенклатурой и рядовыми гражданами.

Прикладной смысл

Другой способ заставить вещь вещать – написать или нарисовать то, что она означает, непосредственно на вещи. Физическая структура вещи расслаивается на болванку формы, обеспечивающую утилитарную функцию – форму, несущую содержание, иным словом – декор. Большая часть вещей на протяжении человеческой истории обозначает свой социальный статус нанесёнными на неё изображениями или письменами. В искусствознании смысл изображений (в том числе и на вещах) изучается иконографическим методом.

Прикладная кодировка носит логический характер, предполагает интеллектуальные действия по распознаванию образов и знаков, переводу их в словесный текст. Когнитивная сложность её выше, чем у притянутого – само собой разумеющегося – смысла. Впрочем, в «родной» культуре и прикладной смысл вещи очевиден и общепонятен.

Прикладной смысл, в отличие от смысла притянутого, – фиксированный, предусмотренный её производителем, что является залогом адекватности его иконографического прочтения. Однако иконографический подход осложняется некоторыми факторами.

Очевидный смысл приложенного изображения или надписи подвергается символизации  – притягиванию к нему вторичных смыслов, читаемых из дискурса. Символизации подвержены элементы декора, цвета, изобразительные и орнаментальные мотивы. Сам факт декора превращается в социальный знак, объяснимый из культуры, а не из вещи. Такой знаковый декор носили вещи сталинской эпохи (чем объясняется декоративная обязаловка той поры). Хрущёвская борьба с излишествами также носила социально-знаковый характер. Другое дело, что смысл, притянутый к прикладному компоненту вещи, имеет реальную привязку к смыслу первичному, записанному на вещи. Так, приписывание «души» старинной вещи исходит не только из наличия на ней декора, но и из смысла декоративных мотивов. Бодрийяр в своём анализе не проходит мимо ассоциативно-образного аспекта раскрываемых им вещественных смыслов; мол, прежде идея природности обозначалась растительными узорами, теперь – природоморфными очертаниями вещи в целом.  Тем не менее, проблемы социологического прочтения символизированного прикладного смысла те же, что и в ранее описанной ситуации: а именно – произвольность связи между знаком и значением.

Другой осложняющий аспект прикладной кодировки – эстетический аспект декора. Пластика прикладной формы (начертание смыслонесущих фигур, стиль и качество изображений, а также соотнесение этих элементов с формой утилитарной болванки) – несёт дополнительную к буквальному смыслу информацию. Один и тот же приложенный смысл, выявляемый иконографическим методом, в пластике реализуется более или менее красиво. Пластическое прочтение прикладного смысла сообщает ему эстетическое измерение. Красота вещи представляет собой социально значимое качество. Важен способ привнесения этого качества в вещь, и тут обнаруживает себя недостаточность иконографического метода.

Пластический смысл

Пластическая кодировка смысла оперирует компонентами формы вещи – её пространственной фигурой, цветом, фактурой, моторно-осязательными свойствами, взаимодействующими с сенсорными анализаторами человека. Организация пластических параметров вещи обеспечивает эмоциональный отклик потребителя на воспринимаемую вещь – от элементарной эстетической реакции «нравится – не нравится» до сложных переживаний, формирующих в сознании «образ» вещи.

При наличии в вещи логического смыслового компонента (в прикладной кодировке), пластическая выразительность аранжирует восприятие логической информации на эмоциональном уровне, подчас – бессознательном.  Если логический компонент не предусмотрен проектом сугубо утилитарного изделия или продукта современного дизайна, пластическая выразительность остаётся единственной кодировкой смысла.

Пластика возбуждает заданные эмоции, изменяет настроение человека в предусмотренном проектом направлении и тем самым влияет на его социальное поведение. Это прямой социальный эффект пластики.

Есть ещё и опосредованный. Через эмоциональное переживание происходит ассоциирование смыслов, выходящих за пределы собственного смысла вещи. Эмоциональные значения пластики, подобно значениям притянутым – тоже переносные, метафорические, символические. Но их связь с вещью зиждется на объективной основе – психофизиологической реакции организма на чувственные раздражители. Сила и направленность этой реакции зависит от индивидуальных особенностей организма. Однако вектор тут общий, иначе пластическая выразительность не работала бы как коммуникативное средство.

Ощущают все примерно одинаково; различны логические истолкования: как чувство осознаётся, в каких понятиях вербализируется. Тем не менее, при всём разнообразии индивидуальных толкований, переживание, вызванное формой вещи, довольно-таки константно. «Гомо советикус» переживает красный цвет как пафос борьбы, нынешняя молодёжь вкладывает в красное сексуальный смысл или «драйв». Но никто не ассоциирует красное с покоем, умиротворением, грустью, пассивностью.

Константность психофизиологической реакции на пластические раздражители не отменяет факта исторической изменчивости форм предметного мира.  Вопрос: «почему стиль ренессанс сменился стилем барокко?», которым озадачился Г. Вёльфлин (2) в конце 19 века, привёл этого автора к разработке методики «формального анализа». Ответ: изменилось самоощущение человека в мире. Смена стиля – свидетельство этой перемены, указание на его качественное содержание.

Формальная теория пластической выразительности  как проектная концепция породила саму систему вещей современного мира, в которой воплощена его социальная структура. Пластический способ вещания является ведущим для современных вещей. Он подчиняет себе прочие способы вещания.

Пластическая кодировка смысла охватывает вещь в целом, включая форму-болванку и логический приклад, и делает логический компонент не обязательным. В эпоху дизайна в функциональной системе вещей преобладают недекорированные, голые вещи. Внешне свободные от идейной нагрузки, они регулируют поведение человека более эффективно, нежели прикладной агитпроп.

Анализ пластики позволяет извлечь информацию из самой вещи, не привлекая к расшифровке привходящие обстоятельства. При этом пластика всегда вещает правду, ибо это правда собственного эмоционального переживания.

Пластическая кодировка – когнитивно самая сложная, она предполагает многоступенчатый алгоритм смыслообразования прочтения смысла вещи.

Вот как выглядит информационная структура пластической кодировки.

1. Пластика как физическая данность (набор и отношения формальных элементов).

2. Чувственные ощущения – преимущественно зрительные, с участием моторно-осязательных и прочих сенсорных раздражителей.

3. Непосредственная психофизиологическая реакция на раздражители – бессознательная.

4. Эмоциональный отклик – перевод ощущений в осознанное отношение к вещи.

5. Ассоциации – образные, логические.

6. Вербализация в социально значимых понятиях.

Если рассматривать пластическую кодировку как алгоритм чтения, то порядок действий будет от 1 к 6. Алгоритм смыслообразования меняет порядок действий на обратный: от вербально сформулированных социальных требований к вещи, через перевод этих логических смыслов в их пластические эквиваленты – к воплощению в реальной пластической форме. Так общество влияет на пластику вещи.

В информационной структуре пластики заложен когнитивный конфликт (познавательное противоречие). Он задан спецификой вещи как информационного объекта. Это усложняет применение формально-аналитического метода анализа.

Метод придуман для анализа произведений искусства. Вещь же, даже высокохудожественная, не есть искусство. Чем искусство отличается от неискусства? Правильно, установкой восприятия. Функция арт-объекта – исключительно информационная, функция вещи – работа по назначению плюс информационная. У вещи два модуса существования: рабочий (обыденный) и презентативный (собственно информационный). Произведение искусства тоже может работать как вещь, вещь – существовать в качестве произведения искусства. Одна и та же пластика одной и той же вещи в этих двух модусах вещает по-разному. В презентативном модусе активизируется социальная составляющая вещного смысла, тяготеющая к вербализации; в рабочем – эмоциональная составляющая, не доходящая до осознания и вербализации.

Если рассматривать алгоритм пластического смыслообразования в свете вышеотмеченных модусов, то в нём выделяются два блока действий: асоциальный и социальный.

Блок 1 – 3 соответствует рабочему модусу вещи. Информационная задача пластики здесь – создавать неосознанное эмоциональное сопровождение вещи в процессе её использования и обыденного присутствия в среде, желательно – наиболее комфортное. Средство создания эмоционального комфорта – гармонизация пластических раздражителей; их подбор и согласование, смягчающие эффект каждого раздражителя в отдельности. Суммарная сила раздражителей должна превышать фоновый уровень (чтобы вещь выделялась из среды, была заметна), но не переходить порога «болевой чувствительности», нарушающий комфорт восприятия.

Гармония – это гедонистическое начало пластики, обеспечивающее удовольствие от вещи. Гедонистическая чувствительность у  воспринимающего субъекта то притупляется, то обостряется. Всякая новая вещь из однородной серии должна быть эффектнее старой, поскольку сила раздражителей, заложенных в старую вещь, «замылилась». Привычные вещи переходят в разряд фоновых, «никаких». В последовательной серии однородных вещей (или их совокупностей) прослеживается гедонистическая тенденция – нагнетание раздражителей до некоего предела, когда их действие на нервы преодолевает «болевой порог», и вещь становится некомфортной для обыденного восприятия. График гедонистической тенденции таков: плавное повышение, длительное балансирование в зоне предела, резкий спад. Спад означает кризис прежнего типа гармонии, смена его новым типом гармонии – другим подбором и принципом организации выразительных средств пластики. Фазы подъёма\спада чередуются закономерно. Различается их историческая длительность. Пример затяжной фазы – традиционные кустарные ремёсла, культивирующие обильное узорочье на пределе вкуса. Пример короткой фазы – современная мода. Гедонистический цикл может совпадать и не совпадать с этапами развития общества, бывает как-то связан с политическими событиями – но по сути это процесс асоциальный, детерминированный психофизиологически.

Блок 4 – 6 соответствует презентативному – социальному модусу вещи.  В функции вещания активизируется выразительность экспрессивного типа. Чтобы противостоять гармоническому обессмысливанию вещи, чтобы вызвать эмоциональную реакцию, возбуждающую образные и логические ассоциации (причём не обязательно положительные), суммарная сила сенсорных раздражителей должна отклоняться от комфортного уровня. Отклонения возможны в обе стороны: как в сторону превышения «болевого порога», так и в сторону опускания ниже гедонистического минимума. Действия 6 – 4 в алгоритме смыслообразования реализуют социальный заказ – информационные требования общества к вещам. Реализация этих требований ведёт к нарушению пластической гармонии. Экспрессивная тенденция лишена закономерной цикличности подъёмов и спадов, кривая её графика совпадает с социальными процессами. Социальный фактор привносит зигзаги в график гедонистической тенденции.

И экспрессивный, и гедонистический аспекты выразительности обеспечиваются в конкретной вещи одними и теми же пластическими средствами. В их подборе и организации всегда присутствует противоречие, разнонаправленные векторы. Социальный фактор сказывается в том, как и насколько вещь дисгармонична. Выявление в вещи противоречия между гармонией и экспрессией приведёт, в конечном счёте, к социологическому выводу.

Пример. Всякая новая мода дисгармонична относительно моды старой. Но в начале 80-х вошла в моду широкая одежда, которая грубо выломилась из зоны эмоционального комфорта. Гедонистическую норму до того представлял костюм, подогнанный к фигуре и исправляющий её недостатки путём сведения к некоему нормативному в каждой моде силуэту. В широкой моде костюм обрёл автономию от фигуры, силуэт сделался аморфным. Широкая одежда не шла ни к какой фигуре, не делала стройнее, до гротеска искажала пропорции (маленькие головы, большие торсы). Но и фигура обрела независимость от формы костюма. Широкая одежда не обязывает фигуру соответствовать норме, худеть или накачиваться. В ней вольготно. Ассоциирующиеся с этой модой смыслы «свобода, раздолбайство, беспредел, индивидуализм» не притянуты за уши, а вещаемы самой пластикой. Это одежда анархиста. Широкая мода совпала с андроповскими мерами по укреплению дисциплины. Но люди в широкой одежде повели себя иначе, чем в одежде, подогнанной по фигуре.

Политические последствия не замедлили сказаться.

Широкая мода андроповской поры – это пример экспрессивного превышения  гедонистического предела. Пример дисгармонии ниже гедонистического предела – вещь советского производства. Общеизвестно низкое художественное качество бытовой советской вещи. Слишком много социальных требований усмиряло в ней гедонистическую тенденцию. Убожество советского ширпотреба было его презентативным качеством, его экспрессий. Это манифестация доступности и дешевизны вещи для народа, иммунитет от «вещизма».

И вот вам реконструированная методом пластического анализа советская система вещей. На одном полюсе социального бытия -  гипогедонистичная массовая вещь (ширпотреб), на другом – гипергедонистичная общественная вещь (подарки Сталину, уникальная выставочная высокохудожка, общественные среды…) Полюсы соотносятся, как личность и общество, население и государство. Дополняет эту систему вкрапление в убогий бытовой фон антифункциональных продуктов художественной промышленности, народных промыслов, самодеятельности. Это элемент пластической экспрессии иного рода, нежели экспрессия общественная: безвкусица, всеми притянутыми и прикладными смыслами вопиющая о народной тоске по красивой жизни. И ещё «миф заграничности» – вещь не наша, красивая, стильная, соблазнительная – какой она бывает в других социальных условиях. Картина совпадает с социологическими схемами, построенными на основании других источников.

Конечно, пластический анализ – это лишь одна из методик извлечения из вещи социологической информации. Её надо применять в комплексе с прочими, в соответствии с информационной спецификой анализируемого материала.

1. Образец вульгарной социологии в искусствознании:  В.М.Фриче.  Социология искусства», 1926 и др. труды.

2. Г.Вёльфлин. Ренессанс и барокко, 1888. Русское издание – 1914 г.

Юрий Солодухин, действительный государственный советник Российской Федерации I класса, к.ф.н.

Сегодня первое занятие в школе Зиновьева. Делаю акцент на слове «школа». Мы видим свою задачу в том, чтобы достаточно полно, точно, без упрощенчества, но и без усложнения, познакомить широкую аудиторию с наследием Александра Зиновьева. В первую очередь, с его научным, но не только научным, творчеством. Наша цель – помочь всем, кому интересна личность Зиновьева, его вклад в духовную жизнь второй половины XX – XXI века, получить знания, которые в свою очередь помогут им самостоятельно ориентироваться в мире Зиновьева, идти дальше, опираясь на его наследие.

Мир Зиновьева

Зиновьев жил и творил в эпоху, которая считается одной из самых плодотворных, может быть, самой плодотворной в интеллектуальном и духовном отношении за всю историю человечества. В том числе и в области социальной, гуманитарной. Эта эпоха дала миру целый ряд по-настоящему крупных, оригинальных мыслителей. Но и на этом фоне Зиновьев выделяется, предстаёт личностью исключительно яркой, многогранной, нестандартно мыслящей, глубоко творческой.

Судите сами.

Александр Александрович Зиновьев – философ, логик, социолог, политолог, мыслитель, чей выдающийся вклад в каждую из названных областей получил признание международного сообщества.

Зиновьев – создатель новой формы осмысления современного мира, которая получила воплощение в социологическом романе.

Зиновьев – создатель своеобразного, оригинального этического учения, которое сам он назвал учением о житии, или зиновьйогой.

Зиновьев – страстный публицист, формулирующий свои суждения всегда очень чётко, динамично, нередко резко, острый, язвительный сатирик.

Зиновьев – талантливый художник, поэт, автор интересных соображений о природе культуры, художественного творчества.

Люди, которым посчастливилось быть близко знакомым с Зиновьевым, знают, что он был интересным рассказчиком, внимательным и доброжелательным собеседником. Никогда в жизни он не подстраивался под идеологическую или политическую конъюнктуру, не менял свои убеждения, взгляды, дабы понравиться сильным мира сего. Чувство собственного достоинства в нём было развито очень сильно. Его целью было постижение истины, смыслом жизни – возможность свободно мыслить. В беседах он не раз говорил про себя, что он машина для думания.

Готовясь к нашей встрече, я задумался: Зиновьев – философ, логик, социолог. К какому течению, к какой школе в каждой из этих областей его можно отнести? И пришёл к выводу, что ни к какой. Рамки любой школы, любого течения, направления были для него тесны. Он выламывался из них.

То, что Зиновьев не принадлежал к таким ведущим направлениям философии ХХ века, как феноменология, экзистенциализм, герменевтика, очевидно. Даже слабых следов влияния признанных «классиков» этих  школ (Э. Гуссерля, М. Хайдеггера, Г. Гадамера) мы в его трудах не обнаружим. Как не обнаружим и влияния философии жизни (А. Шопенгауэр, Ф. Ницше, В. Дильтей).

Отнести Зиновьева к представителям философии науки можно только в самом широком смысле. И они, и он стоят на позиции рационализма в трактовке природы познания; и они, и он придают исключительно важное значение использованию логических средств в философском анализе. И они, и он занимаются разработкой самой логики, применяют её для анализа языков конкретных наук: математики, физики, социологии. Однако взгляды Зиновьева в области теории познания, его подходы в логике и методологии науки существенно отличались как от свойственных логическому позитивизму (М. Шлик, Р. Карнап, Г. Рейхенбах и др.), так и от тех, что разрабатывали представители эпистемологического направления философии науки (К. Поппер, У. Куайн, Т. Кун, П. Фейерабенд, И. Лакатос).

В трудах Зиновьева значительное место уделено проблемам языка как своего рода первичным материалом логики. Но его понимание природы языка совсем иное, чем в трудах Б. Рассела, Л. Витгенштейна, Дж. Мура (Кембридж) и Г. Райла, Д. Остина, А. Айера, П. Стросона (Оксфорд).

Труды Зиновьева 1990-х – начала 2000-х годов посвящены преимущественно вопросам логики и методологии социального познания, теории социальной организации общества, социальной эволюции, историческому процессу. И здесь его подходы существенно отличаются от тех, что мы находим у таких ведущих социальных мыслителей ХХ века, как М. Вебер, Г. Риккерт, К. Мангейм, Т. Парсонс. Т. Адорно.

Зиновьев признан одним из крупнейших логиков минувшего столетия. В центре его интересов – многозначная логика и теория логического вывода. И здесь он пошёл по пути построения оригинальной логической системы, названной им комплексная логика. Результаты, полученные до него другими исследователями в многозначной логике и в теории импликации, в комплексной логике выступают как её частные случаи.

Словом, в науке минувшего века фигура Зиновьева стоит особняком. Он тот, кто всегда шел против течения, кто не вписывался в main stream. Но так происходило не оттого, что Зиновьев стремился быть  оригинальным, ни на кого не похожим, любой ценой пытался привлечь к себе внимание, и не оттого, что он заранее считал всё сделанное в данной конкретной области не заслуживающим внимания. За какую бы проблему философии, логики и методологии, социологии Зиновьев ни брался, он досконально изучал её состояние, опирался на достижения своих предшественников. Просто его ум был устроен таким образом, что он видел то, что не видели другие. И в результате он предлагал такие подходы, такие решения, которые лежали вне проторённых дорог.

Отсюда борения вокруг его научных работ, его публицистики, его места в духовной жизни ХХ века. Они шли при его жизни, продолжаются сейчас и, похоже, не стихнут ещё долго. Как ни парадоксально, но это тоже показатель масштаба личности Зиновьева, непреходящей ценности его наследия.

Этапы жизни и научной деятельности

Не исключаю, что в аудитории присутствуют люди, для которых наша сегодняшняя встреча – первое обстоятельное вхождение в мир А.А. Зиновьева. Поэтому, думаю, будет не лишним изложить его жизненный путь.

Зиновьев Александр Александрович родился 29 ноября 1922 года в деревне Пахтино Чухломского района Костромской области. Деревню эту постигла участь, которой не миновали тысячи других деревень России: со временем она обезлюдела, прекратила существование.

В начале 1930-х годов Зиновьев вместе с отцом перебирается в Москву. По его воспоминаниям, жили в страшной тесноте и бедности.

В 1939 году он оканчивает среднюю школу и поступает на философский факультет Московского института философии, литературы, истории (МИФЛИ). В СССР тогда это был ведущий гуманитарный вуз университетского типа. Однако студенческая жизнь Зиновьева вскоре прерывается. По рассказам Александра Александровича, он уже в последних классах школы стал убеждённым противником политики Сталина. Поступив в МИФЛИ, начал подыскивать единомышленников для подготовки покушения на вождя. Это стало  известно органам НКВД, Зиновьева  арестовали. Однако, видимо, потому, что арестант был юным, караулили его недостаточно бдительно. Ему удалось из-под стражи бежать.

После примерно годовых блужданий по стране в 1940 году Зиновьев вступает в ряды Красной Армии. Он участник Великой Отечественной войны с первого до последнего дня. Вначале в танковой части. После выхода их группы бойцов из окружения в 1942 году Зиновьева направляют в штурмовую авиацию. Это тот вид ВВС, где потери личного состава были особенно велики. Александр Александрович рассказывал мне, что до конца войны в его полку дослужили, кроме него, ещё только двое. Все остальные либо погибли, либо получили тяжёлые ранения.

Войну Зиновьев закончил в Вене, с боевыми наградами, в звании старшего лейтенанта. Он отклонил предложение остаться на военной службе и в 1946 году, после демобилизации, поступает на философский факультет МГУ.

В 1951 году Зиновьев окончил философский факультет с отличием, затем через три года там же аспирантуру. И в студенческой, и в аспирантской среде он выделялся своей общественной активностью, дотошностью, нестандартностью мышления, вольнодумством. Тогда же было замечены и признаны таланты Зиновьева как сатирика и карикатуриста. Его карикатуры в факультетской стенгазете, как затем и в стенгазете Института философии АН СССР, пользовались огромным успехом. Они становились событием. Хотя порой и приносили их автору неприятности со стороны объектов карикатур, поскольку, особенно в институтский период, ими нередко оказывались академики, члены-корреспонденты, другие «начальники» от философии.

По инициативе Зиновьева сложился Московский методологический кружок. Его ядро, наряду с Зиновьевым, составили Б.А. Грушин, Г.П. Щедровицкий. М.К. Мамардашвили. Иногда в этот перечень включают Э.В. Ильенкова, но это не точно, он в кружок не входил. Другое дело, что сегодня все эти имена знает каждый, кто занимается логикой и методологией общественных наук, теорией познания. Их научная деятельность – свидетельство того, что живая, творческая мысль билась в нашей философии и в советское время, в том числе в сталинский период. В приветствии президента России Д.А. Медведева коллективу Института философии РАН по случаю 80-летия института названы четыре имени, олицетворяющих мировой уровень отечественной философии. Это Зиновьев, Ильенков, Лосев, Мамардашвили. Все они из того, из советского времени. Если бы в советской философии царила сплошная мертвечина, как бы возникли эти фигуры, чем на какой почве выросли?

Несомненно, с начала 1930-х и до середины 1950-х годов советская философия переживала не лучшие времена. Когда пишут о засилье догматического мышления, о доминировании идеологии над собственно наукой, о том, что философия выполняла государственный заказ, обслуживала власть, подчас вырождалась в прямую апологию режима, обслуживала политику правящей ВКП (б), КПСС – это всё правда, но не вся правда, взгляд с одной стороны. А была и другая сторона. И в самые трудные времена научное, творческое начало в советской философии не угасало. Особенно в таких её разделах, как теория познания, логика, методология науки, история философии. Даже такое направление исследований, которое называлось официально «Критика современной буржуазной философии», в действительности открывало возможность изучения современного состояния мировой философской мысли, творческого осмысления протекающих в ней процессов.

Именно в тот период в ходу были разного рода дискуссии. Они инициировались сверху, протекали в форме борьбы за идейную чистоту естественных и общественных наук, литературы, искусства,  из которых изгонялись идеализм, формализм, механицизм и другие «измы», враждебные марксизму-ленинизму, диалектическому и историческому материализму – этому мировоззренческому фундаменту советского общества. Не буду перечислять все такого рода дискуссии, назову лишь некоторые послевоенные дискуссии в философии. Они описаны в вышедшей несколько лет назад книге воспоминаний профессора А.Д. Косичева, значительная часть жизни которого связана с философским факультетом МГУ. Ряд лет он был его деканом. Он красочно описывает дискуссии, развернувшиеся в связи с выходом брошюр И.В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» и «Экономические проблемы социализма в СССР»,  вокруг так называемых «гносеологов», по поводу формулы В.И. Ленина о единстве диалектики, логики и теории познания («не надо трёх слов, это одно и то же»), о соотношении диалектической и формальной логики. Повторю, цели этих дискуссий, по замыслу власти, были охранительными, «держать и не пущать», но полностью их реализовать не удавалось. Потому что этому противилась сама природа дискуссии: она всегда, в любых условиях  будоражит мысль. Творческие личности умели видеть эту сторону обсуждения, полемики, питались ею.

Убедительное подтверждение этого – кандидатская диссертация А.А. Зиновьева. Её защита состоялась в 1954 году, тема «Восхождение от абстрактного к конкретному (на материале “Капитала” Маркса”). Поясню тем, кто пришёл в философию после 1990 года, что эта тема находится в русле упомянутой мною дискуссии о единстве диалектики, логики и теории познания. Зиновьев воспользовался ею для того, чтобы показать: диалектический метод, который К. Маркс использовал для анализа современного ему капитализма, не есть нечто абсолютно самостоятельное, самодовлеющее, некое проявление высшего разума, олицетворение сознания передового класса. В действительности методология К. Маркса включает в себя как элементы собственно диалектической логики, так и, в не меньшей степени, приёмы, методы формальной логики. Исходные абстракции получены К. Марксом путём «огрубления» действительности, отвлечения от второстепенных и выделения значимых в рамках его исследования сторон реальности, и это проделано путём формально-логических операций. Само восхождение от абстрактного к конкретному тоже включает в себя приёмы, которые редуцируемы к приёмам формальной логики.

По сравнению с основной массой работ того времени, представляющих собой компиляцию, бездумное повторение классиков марксизма-ленинизма, в лучшем случае их скучное комментирование, его диссертация стала фактически подлинным исследовательским прорывом. Не будет преувеличением сказать, что она дала толчок аналитическому подходу к философским проблемам, подходу, не скованному узкими рамками идеологических догматов. Естественно, покушение на верховенство диалектики в системе методов научного познания не осталось незамеченным. Защита диссертации Зиновьева продолжалась два дня при битком набитой аудитории. В конце концов, степень кандидата философских наук Зиновьеву была присуждена, однако сама диссертация отправлена в спецхран. В своей стране Зиновьеву удалось опубликовать по ней, по-моему, лишь одну или две статьи. Зато, например, в Польше его печатали охотно.

С 1955 года по 1976 год Зиновьев работает в Институте философии АН СССР в секторе логики. С 1963 по 1969 годы он также профессор, заведующий кафедрой логики философского факультета МГУ. Работает много и плодотворно. Одна за другой выходят его книги «Философские проблемы многозначной логики» (1960, на её основе он защитил докторскую диссертацию), «Логика высказываний и теория вывода» (1962), «Основы научной теории научных знаний» (1967), «Комплексная логика» (1970), «Логика науки» (1972), «Логическая физика» (1972). Вместе со своим аспирантом,  логиком из ГДР Х. Весселем написал книгу «Логические правила языка», которая вышла на немецком языке в 1975 году.

Все его книги почти сразу по выходу в СССР были изданы за рубежом на английском и немецком языках. Случай беспрецедентный для того времени. А.А. Зиновьев получил признание в международном научном сообществе как один из крупнейших логиков ХХ века. Приходит много приглашений из-за рубежа принять участие в международных конференциях, конгрессах, прочитать лекции в университетах, однако начальники от философии согласия на это не дают, власть, соответственно, Зиновьева за границу не выпускает.

В чём суть его логической концепции? Прежде всего, он по-новому взглянул на сам предмет логики. Традиционное определение предмета формальной логики таково: это наука о законах и формах правильного мышления. Но мышление – это продукт деятельности мозга, воплощённый в психических процессах. Деятельность мозга стала объектом научного изучения довольно поздно, лишь в конце 19 века, занимаются этим биологи, физиологи, специалисты в области неврологии. Психику человека изучают психологи и медики. В общем, логике здесь делать вроде бы нечего.

Что касается правильного мышления, его законов и форм, то здесь дело обстоит ещё хуже. Любые попытки ответить на вопрос, что это такое, в конечном счёте, сводились к следующему: это те законы и формы, которые устанавливает логика. Получается то, что называется круг в определении, тавтология.  Способом избежать этого является онтологизация логики, когда утверждается, что логика изучает некоторые наиболее общие законы бытия, определяющие наше мышление, рассуждение. Однако, считает Зиновьев, при такая концепция ведёт к разрушению статуса логики как самостоятельной науки. Между тем весь наш опыт убеждает: мышление, вернее, мыслительные операции, рассуждения протекают по правилам, которые не выводимы непосредственно из законов бытия, они иные по своей природе.

Картина радикально изменилась с приходом в сферу логики математических методов. Потребности обоснования математики сместили основное внимание на разработку формального аппарата логики, на такие вещи, как построение формальных систем, исчислений и тем самым превратили технические средства логики в её предмет, содержание. Такой подход, такой взгляд на предмет логики довольно популярен и сейчас. Но он не позволяет отделить собственно логику как науку, которая возникла как ответ на потребность в изучении рассуждений, умственных операций, позволяющих успешно решать познавательные задачи, от очень важной, но всё же иной области деятельности, которая заключается в построении формальных исчислений, формализованных моделей. Только некоторые из них могут интерпретироваться как собственно логические.

В основе концепции комплексной логики, разработанной Зиновьевым, лежит утверждение, что предметом логики как самостоятельной науки служит язык. Не язык вообще, а язык как материализация человеческого сознания. Он предстаёт в виде знаковой системы, искусственно изобретённой людьми и не наследуемой биологически. Так понимаемый язык есть средство фиксирования приобретаемых знаний, их хранения и передачи новым поколениям, инструмент использования имеющихся знаний для получения новых знаний.

Логика выделяет (абстрагирует) в языковых явлениях определённые структурные компоненты, а именно такие, которые образуют структуру знаний, – термины, высказывания (суждения), терминообразующие и высказывообразующие операторы, а также операторы, позволяющие производить другие операции над терминами и высказываниями. Но это только начало работы логики. Основная работа логики заключается в усовершенствовании и изобретении новых логических средств, компонентов языка, установлении точных правил оперирования  ими – правил или законов логики. Предметом логики является лишь то, что охватывается словами «термин», «высказывание (суждение)», «оператор (логическая связка)».

Правила логики суть правила оперирования высказываниями, терминами,  логическими связками. Эти правила не открываются людьми в окружающем мире, а изобретаются ими. Она не начинает на пустом месте. В процессе эволюции люди эмпирически, стихийно выявили и закрепили в языке некоторые устойчивые элементы того, из чего складывается логика. В этом смысле логика имеет опытную основу. Но как наука она идёт дальше: она описывает, уточняет, совершенствует эмпирически сложившиеся логические элементы языка, а затем создаёт новые логические средства, то есть новые виды логических операций, новые правила действий с терминами, высказываниями, логическими связками. Она изучает свойства терминов и высказываний, не зависящие от того, являются ли они терминами и высказываниями физики, химии, биологии, истории, социологии, экономики и т.д. Иными словами, правила логики – универсальные правила, независящие особенностей той или иной предметной области.

Таков философский и методологический базис теории комплексной логики. Сама она изложена в ряде его работ, которые я назвал выше. Фундаментальными разделами комплексной логики являются теория терминов и теория логического следования. Зиновьев не использует для обозначения логического следования оператор материальной или иной (строгой, сильной) импликации. Он вводит двухместный предикат «Из Х логически следует У», который представляет собой сокращённую запись утверждения «Из высказывания, имеющего вид Х, логически следует высказывание, имеющее вид У». Он формулирует ряд правил оперирования с выражениями данного типа, которые позволили ему построить систему логических исчислений, в совокупности охватывающих все виды логического следования: сильного, ослабленного, вырожденного и других. Все виды исчислений построены аксиоматически, для них доказана их непротиворечивость, полнота, независимость, разрешимость.

На основе общей теории следования Зиновьев построил все прочие разделы логики, включая теорию кванторов, логику классов, нормативную и эпистемическую логику. Все они включают два типа отрицания и особый оператор неопределённости, который целиком и полностью его изобретение.

Свои логические результаты Зиновьев использовал для логической обработки языка физики. То, что он назвал логической физикой. Он понимает логическую физику в качестве раздела комплексной логики. Задача данного раздела – обработка средствами логики комплекса терминов и высказываний, относящихся к пространству, времени, изменению, движению, причинности и т.д. Эти базовые понятия физики очищаются им от многозначности, туманности содержания, вводятся посредством логических правил определения, формулируются аксиоматически. Это позволило Зиновьеву доказать ряд утверждений, которые до этого воспринимались как эмпирические гипотезы. Например, положение о необратимости времени, существовании минимальных длин и минимальных временных интервалов, минимальных и максимальных скоростей.

Интенсивная работа в области логики продолжалась до начала 1970-х годов. Затем наступил перерыв. Зиновьев вновь обратился к логике по возвращении в Россию. Он выпустил книги «Очерки комплексной логики» (2000), «Логическая социология» (2002),  «Логический интеллект» (2005).

С начала 1970-х годов А.А. Зиновьев пишет совершенно новую для него по  тематике книгу. Работа над ней идёт скрытно от всех. О ней знал только один человек – его жена Ольга Мироновна Зиновьева. В 1976 году эта книга, «Зияющие высоты», увидела свет в Швейцарии.

На первый взгляд, книга вроде бы стала разрывом со всем тем, чем учёный занимался до сих пор. В действительности же она явилась органическим продолжением его теоретических исследований. Ведь логика никогда не была для Зиновьева самоцелью. Он не раз говорил о том, что занялся логикой и методологией науки для того, чтобы создать подлинно научный инструмент для анализа социальных процессов, жизни общества.

«Зияющие высоты» стали первой книгой, реализующей этот замысел. Причём книгой новаторской в том смысле, что социальные проблемы, их анализ даны в ней в необычной форме. Это не сугубо научный трактат с его требованиями строгости, доказательности, опоры на реальные факты, опыт. Но это и не вполне художественная литература, так как в книге нет того, что принято называть сюжетом, фабулой, нет художественных образов, психологических характеристик персонажей и прочее. В многочисленных публикациях, посвящённых «Зияющим высотам», их авторы пришли к мнению, что А.А. Зиновьев стал создателем новой формы – социологического романа. Что это продолжение в современных условиях традиций великих сатириков Ф. Рабле, Дж. Свифта, М.Е. Салтыкова-Щедрина.

Роман имел огромный, можно сказать, оглушительный успех. В течение короткого времени его перевели на более чем 20 языков.

Однако в СССР власти оценили роман совсем иначе. Зиновьев был уволен с работы, лишён всех наград, учёных степеней и званий. Его книги поместили в закрытые фонды библиотек. Цензура не пропускала ссылки на его работы, даже на труды по логике, несмотря на их идеологическую и политическую нейтральность.

В 1978 году Зиновьев лишён советского гражданства и выслан из страны. Вместе с женой и дочерью он живёт в Мюнхене. Читает лекции в различных университетах мира, участвует в конференциях, выступает по телевидению, даёт интервью, встречается с политическими и государственными деятелями, видными учёными. И одновременно много пишет. Главным предметом его исследований стало советское общество, основной формой размышлений о нём – социологические романы. Во второй половине 1970-х – начале 1980-х годов выходят такие книги Зиновьева, как «Светлое будущее» (1978), «Жёлтый дом» (два тома, 1980), «Гомо советикус» (1982), «Нашей юности полёт» (1983) и другие. Одновременно выходят книги, в которых собраны его публицистические статьи, доклады, лекции, интервью: «Мы и Запад» (1981), «Ни свободы, ни равенства, ни братства» (1983).

В 1980 году в свет выходит книга Зиновьева «Коммунизм как реальность». Это не роман, не публицистика, это классическая научная монография. Она имела большой научный и политический резонанс. По заключению авторитетнейшего французского социолога и политолога, специалиста по марксизму Р. Арона, этот труд стал первым подлинно научным, то есть объективным, доказательным, опирающимся на факты, анализом реального коммунизма, воплощением которого, согласно Зиновьеву, являлся Советский Союз.

Заслуга Зиновьева заключается в том, что он порвал с традицией нормативного описания коммунизма, в терминах того, что должно быть, исходя из постулатов марксизма и документов КПСС. Он шёл от фактов и от созданной им теории социальной организации общества, выстроенной в строгом соответствии с требованиями логики. Это позволило ему показать, что именно советское общество и есть реальный коммунизм, никакого другого коммунизма, кроме коммунизма советского типа, в принципе быть не может. Те черты советского строя, которые в документах партии, монографиях советских учёных характеризуются как его недостатки, не есть ни пережиток капитализма, ни проявление недостаточной степени зрелости первой фазы коммунизма, называемой социализмом, как гласила официальная доктрина. И то, что считается сутью коммунизма, и то, что считается в нём преходящим, – всё это есть родовые, сущностные черты коммунистического строя. Они порождены объективными социальными законами, лежащими в основе социальности коммунистического типа. Природа, особенности этой социальности в книге Зиновьева детально описаны.

За книгу «Коммунизм как реальность» Р. Арон выдвинул Зиновьева в 1982 году в качестве кандидата на получение премии А. де Токвиля – высшей международной награды в области социологии, что-то вроде премии Филдса в математике. Другим кандидатом на её получение был К. Поппер – один из наиболее известных и влиятельных представителей философии науки, автор таких ставших классикой книг, как «Логика и рост научного знания». «Открытое общество и его враги», «Нищета историцизма». Премию получил Зиновьев. С тех пор прошло почти 30 лет. Однако и поныне он остаётся единственным российским учёным – обладателем премии А. де Токвиля.

Уже в этой книге А.А. Зиновьев высказал мысль о вступлении советского общества в фазу кризиса. Он полагал, что это был кризис системы управления, а не системы общественных отношений и, следовательно, он преодолим. Приход к власти Горбачёва, его политику перестройки Зиновьев вначале воспринял как адекватную реакцию КПСС, советского общества на возникший кризис, попытку его устранения. Однако очень скоро, возможно, даже первым среди учёных он высказал мысль о том, что перестройка по Горбачёву ведёт не к обновлению коммунизма – социализма, а к его краху, так как направлена не на его улучшение, а демонтаж основ коммунистического строя. Он высказал эту мысль уже в самом начале перестройки, в 1987 году, когда немалая часть советского общества, равно как и за рубежом, поддерживали этот курс, предрекали успех политике Горбачёва. Зиновьев не побоялся пойти против течения, выпустив в 1988 году книгу с красноречивым названием «Катастройка». В том же году вышла вторая книга на эту тему «Горбачевизм».  Затем, после распада СССР, выходят книги «Русский эксперимент» (1994), «Посткоммунистическая Россия» (1996).  В этих работах, с присущей ему проницательностью, он прогнозирует, что осуществляемые в России реформы не приведут к созданию в ней общества западного типа. Их результатом станет некая промежуточная, постсоветская, по определению Зиновьева, система, соединяющая в себе черты, элементы капитализма, рудименты советского строя, особенно в сознании людей, а также уклада, традиций, сложившихся ещё до советского периода. Жизнь этот прогноз полностью подтвердила.

Названные работы, как и написанная пятнадцатью годами ранее «Коммунизм как реальность», образуют, на мой взгляд, своего рода «сквозное» исследование истории России, включая период Ельцина, проводимых тогда реформ. Но это не работы по истории России. В их основе – стремление осмыслить природу России как особого типа социальной общности, понять, почему именно Россия стала территорией коммунистического эксперимента,  и почему он закончился крахом. Не будет преувеличением сказать, что его работы положили начало руссологии – науке о России как историческом и оциальном феномене.

Но особенно большой резонанс вызвала родившаяся в ходе этих исследований концепция советского коммунизма. В отличие от господствовавших на Западе воззрений на советский строй как историческую аномалию, эта концепция утверждала, что советский коммунизм – строй, который возник естественно-историческим путём, в соответствии с объективными законами, и по таким же законам развивался. Он возник именно в России, поскольку наилучшим образом отвечал сформировавшемуся здесь исторически типу социальной общности («человейнику», по терминологии Зиновьева). Советский коммунизм не есть воплощение мирового зла, также как современный капитализм («западнизм», по терминологии Зиновьева) не есть воплощение всемирного добра.  Зиновьев считал, что учёный не должен пользоваться категориями «хорошо» – «плохо. Тем не менее, по его мнению, по ряду позиций, характеризующих социальную и духовную сферу, коммунизм превосходит капитализм. Советский коммунизм не исчерпал потенциал свой потенциал, его развитие было прервано искусственно, отчасти ошибками руководства, отчасти усилиями извне.

Зиновьев формулирует новаторскую, по своей сути, мысль: эволюция человечества в ХХ веке шла по двум линиям – коммунистической и западнистской. Каждый из этих типов социальной организации имеет свои объективные законы, свои черты, одни из которых можно считать преимуществами, другие – недостатками. Всё зависит от выбранных исследователем критериев. Крах Советского Союза, исчезновение коммунистического типа социальной организации устранило механизм естественного отбора из эволюции современного человечества. Что, вопреки распространённому мнению, чревато для него серьёзными проблемами уже в обозримой перспективе. Эти положения Зиновьева были встречены в России и на Западе одними с недоумением, другие враждебно. Посыпались обвинения в отступничестве, измене собственным убеждениям, воззрениям, повороте на 180 градусов. В том, что Зиновьев «сжёг всё, чему поклонялся, и поклонился всему, что сжигал» (согласно легенде, пересказ слов святого Ремигия, обращённых к королю франков Хлодвигу при его крещении). Подобные обвинения можно услышать и поныне.

На мой взгляд, они имеют политическую подоплёку: дискредитировать несговорчивого Зиновьева, для которого научная истина превыше всего. Но нередко такие заявления вызваны просто невнимательным прочтением работ Зиновьева. Александр Александрович не раз говорил, писал о том, что исследует коммунизм как учёный, как теоретик. А это значит, что он обязан воздерживаться от предвзятости, от того, чтобы подстраиваться под политическую и идеологическую конъюнктуру. Долг учёного – гуманитария, как и учёного, работающего в области точных и естественных наук, – показывать то, что есть, выявлять устойчивые связи, прогнозировать ход событий, явлений. С этих позиций и капитализм, и коммунизм, повторю,  одинаково закономерны, так как воплощают объективно существующие типы социальности. Историческое превосходство западнизма над коммунизмом, как и обратное, теоретически не доказано, историей, по большому счёту, тоже не подтверждено. Ведь недавний глобальный кризис, накрывший и нашу страну, далеко не первый. Череда глубоких кризисов западнизма началась фактически в 1973 году, конца ей не видно.

Изменение геополитической ситуации, связанное с исчезновением СССР, реального коммунизма, побудило А.А. Зиновьева заняться изучением природы современного западного общества, используя созданный им логико-методологический инструментарий. Результатом этой работы стало создание принципиально новой социологии, то есть теории общества. Она базируется на столь же принципиально новом категориальном аппарате. Это категории «человейник», «предобщество», «общество», «сверхобщество», «деловая сфера», «коммунальная сфера», «социальность», «законы социальности», «социальная эволюция» и другие. Раскрыть содержание этих категорий, так сказать, походя невозможно. У нас запланирована специальная лекция на эту тему.

Отмечу лишь один момент, характеризующий новаторский вклад Зиновьева в теорию общества. Высшей на сегодня, после исчезновения советского коммунизма, ступенью социальной эволюции Зиновьев считает западнизм  – социальный строй, сложившийся в странах западного мира: США, Германии, Англии, Франции, Канаде, Австралии и т.д.  Этот строй содержит элементы и капитализма, и демократии, но не сводится к ним. Не приближают к его пониманию и концепции постиндустриального, информационного, технотронного и т.п. общества. Западнизм есть нечто большее.

Зиновьев исходит из того, что общества западного типа сложились и завоевали лидирующее положение в глобальном социуме благодаря усилиям западноевропейских народов. У них выработались сходные черты, позволяющие говорить о народах и людях западнистского типа. Для обозначения этого типа людей Зиновьев вводит термин «западноиды». Он выделяет такие их общие черты, как склонность к индивидуализму, высокий интеллектуальный и творческий уровень, изобретательность, практицизм, расчётливость, тщеславие, повышенное чувство собственного достоинства, самодисциплины и самоорганизации. Западнизм постепенно перерастает в западнистское сверхобщество. Оно проявляет себя через возникновение сверхгосударства, сверхэкономики, денежного тоталитаризма и прочее. Это система, обладающая способностью и средствами управлять огромными массами людей, преодолевающей рамки национальных государств, действующей в глобальных масштабах.

Зиновьев предложил миру новую этику, которая имеет как философское, так и прикладное измерение, выступая в виде конкретных правил жития человека – так называемая зиновьйога. Это очень важная сторона его наследия, она составляет background его социологических романов. Так как он не оставил работы, специально посвящённой зиновьйоге, её положения надо «вычитывать» из них. И в первую очередь из таких его произведений, как повести «Иду на Голгофу» (1985), «Живи» (1988), поэмах «Мой дом – моя чужбина» (1983) и «Евангелие для Ивана» (1984), а также в уже упоминавшейся автобиографии «Исповедь отщепенца» (1989).

Сразу же должен предупредить, что его этическая концепция трудна для понимания, требует изрядных умственных усилий, но это сложность не изложения, а самой концепции, разработанной Зиновьевым. Тем не менее, попытаюсь ввести в её основные идеи.

Главный тезис этого учения – утверждение «Я, Зиновьев, есть суверенное государство в одном лице». И это не фигуральное выражение и не метафора, а установка, которой он придерживался всю свою жизнь. По его собственным словам, в своей жизни он следовал этой установке с такой последовательностью и полнотой, что прожитую им жизнь можно считать экспериментальной проверкой разработанной им этики.

Утверждение о суверенности личного бытия не снимает фундаментального вопроса этики – об источнике нравственного содержания, нравственного наполнения самого личностного бытия. Находится этот источник вне человека и над человеком? Предельным завершением утвердительного ответа на этот вопрос являются религия, вера в Бога. Или этот источник в самом человеке? Предельным завершением утвердительного ответа на этот вопрос является абсолютный этический релятивизм, крайнюю форму которого ясно выразил один из персонажей Ф.М. Достоевского: если Бога нет, значит всё позволено (пересказ фразы Дмитрия Карамазова в «Братьях Карамазовых»).

Решение этой дилеммы А. Зиновьев предоставляет герою повести «Иди на Голгофу» – Ивану Лаптеву. Можно ли отождествлять Ивана Лаптева и самого Александра Зиновьева? Пожалуй, да, во всех его социологических романах главный рефлексирующий персонаж – это сам автор.

Лаптев рассуждает следующим образом: для меня нет проблемы, существует Бог или нет. Я принимаю принцип: живи так, будто некое высшее существо наблюдает каждый твой шаг и каждый твой помысел. И не важно, существует это существо на самом деле или не существует. Потому что верить в Бога и верить в существование Бога – не одно и то же. Вера вообще не нуждается в каких-либо реальных основаниях, она сама создаёт реальность. Человек может считать себя Богом в той мере, в какой он смотрит на себя глазами Бога, живёт и действует так, как если бы он был Богом.

Это значит, что человек может стать суверенным творцом своего нравственного бытия, равным Богу. Бога не существует, считает Лаптев, но человек должен усилием веры породить его в себе как высшую инстанцию, которая сдерживает рвущееся наружу стихийное, своевольное «Я» человека. Бог есть такое завершение человеческого «Я», при котором «Я» примиряется с миром и одновременно рассматривает себя в качестве его реформатора, «улучшателя».

В этой позиции просматривается перекличка с размышлениями о Боге немецкого философа Ф. Ницше. В его «Весёлой науке» (1882) есть притча, в которой повествуется о безумном человеке, который среди дня с фонарём искал Бога. Толпа смеялась над ним. Безумец воскликнул: «Мы его убили – вы и я! Мы все его убийцы! Но как мы сделали это? Что сделали мы, оторвав эту землю от ее солнца? Куда движется она? Куда движемся мы? Не блуждаем ли мы словно в бесконечном Ничто? Не наступает ли все сильнее и больше ночь? Не приходится ли средь бела дня зажигать фонарь? Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили! Самое святое и могущественное Существо, какое только было в мире, истекло кровью под нашими ножами – кто смоет с нас эту кровь? Не должны ли мы сами обратиться в богов, чтобы оказаться достойными его?» Убийство Бога – в тотальном отказе от ценностей, которые лежат в основании христианства и тем самым – всей западной цивилизации.

Ницше вновь возвращается к этой теме в знаменитой книге «Так говорил Заратустра». В ней он возвестил пришествие Сверхчеловека, который, сменив Бога, объявит войну ветхим христианским ценностям, «скулящей морали» сострадания, которая сделала людей слабыми. Явление Сверхчеловека знаменует возникновение мира сильных людей, свободных от навязанных христианством ценностей. Христианство есть религия сострадания, но когда сострадают, развитие останавливается, ведь закон развития – это селекция, отбор, выживание сильных. Сострадание же, по словам Ницше, берёт под охрану обречённое, то, что обязано уйти. Нужен новый человек, который будет любить земное и ценностями которого будут здоровье, воля, чувственность. Все боги мертвы, так восславим сверхчеловека – провозглашает Ницше.

Однако перекличка Зиновьева и Ницше внешняя. Их этики коренным образом различаются. Ницше остаётся в пределах этики ценностей, он лишь предлагает систему ценностей христианства заменить системой ценностей, представляющей их отрицание. Зиновьев же исходит из того, что любая система ценностей в той реальности, в какой живёт человечество, не применима. Ибо природа человека такова, что никакого иного, лучшего или худшего, мира он создать не может. И если отдельный человек всё-таки хочет жить иной жизнью, той, которую он считает лучшей, то он должен научиться жить ею в той реальности, какая есть. Образно говоря, научиться жить райской жизнью в аду, так как иного человечеству не дано. Вот почему он предлагает вместо этики ценностей этику правил поведения людей.

Зиновьйога и есть свод конкретных правил, предписывающих, как это сделать. Этих правил множество, на порядок больше, чем в заповедях Моисея или в моральном кодексе строителя коммунизма. Они сформулированы как уроки, выводы из эксперимента Зиновьева, из его персонального жития, поскольку он доказал, что и в условиях советской действительности, и в условиях западнизма, и в постсоветской России жил так, считал нужным. По сути, эти правила в совокупности задают границы индивидуального жизненного пространства человека, границы, находясь в которых, человек не посягает и не задевает безопасности других людей.

В 1999 году А.А.Зиновьев с семьёй окончательно вернулся в Россию, в Москву. Он стал работать профессором МГУ, МосГУ, ряда других вузов, возобновил деятельность в Институте философии РАН. Активно участвовал в общественно-политической жизни страны. Как я уже сказал ранее, он выпустил ряд книг по логике. Вместе с тем Зиновьев внимательно следил за процессами, происходящими в России. Его отношение к ним, к политике правящих в стране сил было резко критическим. Оно нашло выражение в его книгах «Идеология партии будущего» (2003), «Распутье» (2005), «Фактор понимания» (2006), в дополненном издании его автобиографической повести «Исповедь отщепенца» (2005).

Всего Зиновьевым написано и издано около 40 книг, опубликованы сотни статей и интервью на 26 языках, в том числе на английском, немецком, французском, японском. Он член ряда российских и зарубежных академий, хотя так называемая большая академия, РАН, не удостоила его избранием в свои ряды.

Такие мировые авторитеты в области логики, как К. Айдукевич, Ю. Бохеньский, Г. фон Вригт, включили Зиновьева в число исследователей, чьи работы оказали огромное влияние на прогресс логической науки.

По мнению ряда литературных критиков, крупных писателей, среди которых можно назвать Э. Ионеско, роман Зиновьева «Зияющие высоты» заслуживает включения в число десяти лучших романов ХХ века.

Последние работы Зиновьева проникнуты пессимизмом в отношении будущего человечества. По его мнению, развитие человечества перестало быть естественно-историческим процессом, каким оно было на протяжении тысяч лет. Теперь оно планируется, управляется, контролируется. Этому в огромной степени способствует исчезновение той альтернативной ветви истории, которую воплощал реальный коммунизм. В условиях безраздельного доминирования западнизма ведущей тенденцией эволюции человечества стало формирование вырастающего из него сверхобщества. Мир социальный, в котором огромную роль играли культурные, нравственные, гуманистические ценности, поощрялось творчество, замещается миром, в котором царят рациональность, потребительский комфорт, развлечения. Идёт превращение людей в роботов.

«Есть ли будущее у человечества?» – ставит вопрос Зиновьев. И отвечает: физическое будущее – да. Социальное же, то есть собственно человеческое, бытие сокращается. Смысл жизни постепенно исчезает как нечто излишнее. Идёт механическая рационализация и технизация жизни. Планету будут населять здоровые, долго и бездумно живущие существа, однообразно детерминируемые и тотально управляемые.

Можно ли избежать этой перспективы? Зиновьев невысоко оценивает шансы осуществления такого оптимистического сценария. По его мнению, колоссальный рост интеллектуального могущества человечества, осуществляемый гениями, талантами, имеет неизбежным следствием снижение общего уровня умственного развития основной массы людей, тотальное оглупление. Почему так происходит? Зиновьев считает, что настала пора пересмотреть всю систему изготовления, производства, сохранения, распространения интеллекта. В том виде, в каком он существует в университетах, на кафедрах, в исследовательских центрах, в монографиях, в учебниках, в газетах и журналах он просто непригоден для решения проблем эпохи. Внешне это прогресс, на деле – помутнение умов. Но для господства над миром интеллект высокого уровня и не требуется. Поэтому будущее человечества – это господство высокотехничных, но духовно примитивных существ.

А.А. Зиновьев скончался в 2006 году после тяжёлой болезни. Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

Черты зиновьевского стиля мышления

Для людей, приступающих к изучению наследия Зиновьева, оно предстаёт в первую очередь в виде совокупности текстов. Я уже сказал, что это около 40 книг, сотни статей, докладов, интервью, лекций.

«Погружение» в тексты подводит к следующим выводам.

1. Наследие Зиновьева представляет собой достаточно целостный, интегрированный комплекс идей. Трудно сказать, ставил ли он перед собой целью создание всеохватывающей системы типа гегелевской или марксизма. У меня лично впечатление, что едва ли. В беседах он не скрывал своего ироничного отношения к такого рода системосозиданию, построению всеохватывающей картины мира, не считал его возможным в рамках науки. Он ставил более скромные задачи. Это создание целостной логической системы и целостной социальной теории. Считаю, что обе эти задачи он решил.

2. Тексты Зиновьева имеют ряд общих черт, которые правомерно рассматривать как характеристики особенностей стиля его интеллектуальной работы, научного мышления.

2.1. Первая такая черта – выстраивание текстов в соответствии с основными требованиями науки Это опора на факты, доказательность, объективность, понимаемая как стремление и умение исследователя взглянуть на социальную реальность со стороны, преодолеть путы политической, ценностной и иной ангажированности. Он считал, что такое преодоление возможно, и доказал это:  в его социальной теории ценностные высказывания, ценностные модальности отсутствуют.

2.2. Вторая черта – первостепенное внимание к логической строгости идейных, теоретических конструкций. Это относится не только к работам по логике, где это само собой разумеется, но и к социологическим трудам. Все такого рода работы монографического характера начинаются с разделов, в которых Зиновьев излагает логический и методологический инструментарий, который он использует для анализа социальных объектов, социальных связей, социальных процессов. Такая понятийная строгость, логическая дисциплина – качество, не характерное для русского, да и советского стиля философствования. Подчёркиваю, именно философствования, поскольку в исследованиях по логике и методологии науки, по философским вопросам естественных и общественных наук картина была иная и в советский период.

2.3. Третья черта –  то, что я, следуя Э. Маху, который первым постулировал этот принцип, назвал бы экономией мышления. Речь о лаконичности, о своеобразном аскетизме текстов Зиновьева. Редактору с ними в принципе нечего делать. Поясню эту свою мысль подробнее.

Какие основные функции редактора? Это требование от автора прояснения тех высказываний, терминов, фрагментов, которые редактору кажутся неясными, расплывчатыми, внутренне противоречивыми. У Зиновьева мы ничего такого не найдём. Ибо, как я уже сказал, одна из основных его установок в качестве исследователя и автора ­– первостепенное внимание к логической обработке своих текстов.

Далее, задача редактора – устранение повторов, стилистических небрежностей, всего, что идёт вразрез с правилами и нормами русского языка. И здесь Зиновьев на высоте. Он очень хорошо знал русский язык, прекрасно им пользовался. Причём не только в своих социологических романах, в своём поэтическом творчестве, но и в научных трактатах. И, конечно, в его работах нет повторов, унылого топтания мысли на месте, когда слова вроде бы нанизываются, а развитие мысли отсутствует. Изложить мысль Зиновьева короче и динамичнее, чем это сделал он сам, невозможно.

Откройте любую его монографию, и вы увидите, что раскрытие содержания той или иной категории, того или иного положения, проблемы у него занимают в среднем одну – две страницы. Сравните этот лаконизм, когда словам тесно, а мыслям просторно, с современными гуманитарными текстами. И увидите, что, за редким исключением, их интеллектуальная начинка, если она вообще имеется, поддаётся изложению максимум в двух  трёх абзацах, но их раздувают до размеров монографий в 15 и более печатных листов. Нельзя не видеть, что сегодня научность всё чаще подменяется умением красиво излагать банальности или столь же красиво, изящно напускать туман. Словесная сложность отождествляется с понятийной глубиной, логические операции с понятиями, высказываниями подменяются словесными играми.

Ещё одна задача редакторов – проверка цитат. Их в текстах Зиновьева очень мало. Он не считал нужным апеллировать к кому-либо ни для подкрепления своих идей, ни для полемики. По этой причине иные критики Зиновьева упрекали его в недостаточной эрудиции, низком уровне владения той или иной темой, вопросом, проблемой. Это всё вздор. Достаточно внимательно ознакомиться с его работами по логике, социологии, чтобы  убедиться: Зиновьев никогда не забывал о том, что, говоря словами Маркса,    стоит на плечах своих предшественников.

Просто Зиновьев не считал нужным тратить своё время и время читателей на экскурсы в историю, а сразу брал быка за рога. В своих научных работах он исключительно чётко формулирует исходные понятия, положения, обосновывает гипотезы, прибегает к примерам. Словом, видит свою «сверхзадачу» в доведении до читателей своей концепции, собственных идей, касающихся тех или иных проблем, а не в изложении имеющихся точек зрения по этим проблемам. Спору нет, с методической точки зрения это, наверное, упущение. Но Зиновьев учебников не писал, он писал работы, требующие определённого уровня подготовки и определённых умственных усилий.

3. Третий вывод: сознательное построение текстов таким образом, чтобы они не оставляли впечатления полной завершённости, законченности исследования, а, напротив, стимулировали к его продолжению, поиску новых подходов, уточнению и углублению предложенных автором решений. Иногда он прямо указывает, куда и как надо двигаться. Это щедрость подлинного таланта, крупного учёного, хорошо сознающего весомость своего вклада в науку и потому не боящегося конкуренции со стороны других.

Некоторые итоги

Я полностью согласен с одним из исследователей зиновьевского наследия Андреем Фурсовым в том, что, будучи  уникальным, феномен Зиновьева вместе с тем имеет глубокие корни: как советские, так и русские. Что его систему необходимо рассматривать в широком контексте советской и русской истории, в сравнении с другими лицами, явлениями и идейными системами. Не случайно значительная часть его работ посвящено именно России, Советскому Союзу. “Русский эксперимент” (1995) — так называется один из “социологических романов” А.А.Зиновьева. Под экспериментом имеется в виду опыт построения коммунистического общества. Вот в рамках этого коллективно-социального эксперимента Зиновьев и ставил свой собственный, лично-социальный, опыт реализации “государства в одном лице”. Если учесть, что коммунистический советский эксперимент в свою очередь был составной частью русского эксперимента жизни-выживания на огромных пространствах в суровых природных и исторических условиях, то эксперимент Зиновьева встроен и в этот российский макроэксперимент, отражает целый ряд его черт.

Два десятилетия философ жил и работал на Западе, продолжая свой эксперимент в условиях этой принципиально иной системы. Её он тоже не принял. В различных системах и в различных социальных и профессиональных средах он вступал в конфликт практически с любой коллективной средой-системой, в которой жил и работал. Разумеется, не ради конфликта самого по себе, но — желая быть самим собой и жить в соответствии со своими принципами.

Всё это делает Зиновьева, по меткому определению А. Фурсова, Великим вопрекистом. Представляет ли его житие образец и пример для подражания? Однозначно ответить трудно. Не потому, что вызывает сомнение нравственное наполнение его жизни. Оно в высшей степени позитивное. Однако, будем откровенны, его житие далеко не каждому по плечу. Этот тот случай, который в математике передаётся функцией асимптотического приближения: движение к искомой точке идёт, но пересечение с ней в конечный отрезок времени не достижимо.

Беречь наследие Зиновьева, обогащать его

В «Путешествии в Арзрум» А.С. Пушкин, находясь под впечатлением гибели А.С. Грибоедова, которого он хорошо знал и высоко ценил, пишет: способности А.С. Грибоедова как человека государственного остались без употребления, его талант поэта был не признан.

Александр Александрович Зиновьев избежал этой участи. Его имя не просто на слуху. Оно прочно вошло в историю мысли, историю культуры, историю духовных исканий и достижений второй половины ХХ – начала XXI века. Вошло при жизни мыслителя. Иного и быть не могло, ибо сила его интеллекта, оригинальность мышления, яркость личности, независимость в суждениях и поступках, чувство собственного достоинства – всё это не могло не выдвинуть его в ряд выдающихся людей своего времени. Тех людей, которые, собственно, и образуют духовный облик эпохи.

И если я вспомнил Пушкина, то лишь для того, чтобы сказать: опасность недооценки, непризнания, равнодушия, а то и забвение личностей, воплощающих вершинные достижения мысли, сохраняются всегда. Во все времена, во всех странах,  у всех народов. Если её, этой опасности, нет сейчас, это не значит, что она исчезла навсегда, безвозвратно. Сбережением духовных богатств своей страны, своего народа, других стран и народов надо заниматься специально. Заниматься государству, заниматься обществу.

В современной России налицо огромный интерес к Зиновьеву, его наследию. Но также налицо и стремление, попытки определённых сил, групп, отдельных людей приглушить этот интерес. Причины этого разные: обыкновенная зависть,  неприятие его логических трудов, социологических работ, наконец, политическая конъюнктура, требующая возвеличивания одних персон и «задвигания» персон других, в данном случае А.А. Зиновьева. Сформулированные мыслителем идеи, социальная логика и методология позволяют описать, понять, предсказать целую историческую эпоху, в которую вступил мир после распада Советского Союза. А эта часть его наследия далеко не всех устраивает, особенно те оценки, выводы, прогнозы, которые касаются современного Запада, характера  и направленности эволюции человечества.

Чтобы наследие Зиновьева избежало замалчивания, искажений, его надо сберегать, развивать, доносить до людей. Это первая цель, которую мы ставим перед собой, создавая эту школу.

Вторая цель, не менее важная. Одна из опасностей, с которой сталкивается любой выдающийся мыслитель, особенно в наше время, – это превращение его, его достижений в моду, в тему светских, общественных, политических тусовок и тем самым уплощение, вульгаризация сделанного им. И такая угроза над Зиновьевым нависает. Его имя включено в официальную обойму имён, символизирующих высшие достижения отечественных общественных наук ХХ века. О нём вспоминают, когда требуется отметить вклад России в логику и методологию научного познания, в философию, социологию, культуру. О нём снимаются фильмы.  Издаётся журнал «Зиновьев»

Вроде бы, чего же лучше. Но… Один из выдающихся представителей немецкого Просвещения XVIII века Готхольд Лессинг писал в связи с модой на своего современника Клопштока, автора многотомной поэмы «Мессиада»: «Кто не хвалит Клопштока? Но всякий ли его читает? Нет. Мы желаем, чтобы нас меньше превозносили, но прилежнее читали».

И это вторая цель нашей школы: не дать «заболтать» Зиновьева. Пробуждение глубокого интереса к наследию Зиновьева, стремления не просто его читать, а читать прилежно, понимать, усваивать. И идти дальше по намеченному им пути.

Сделано в этом плане немало. Было бы несправедливо не сказать о земляках Зиновьева – костромичах. Благодаря поддержке властей Костромской области, в первую очередь её губернатора И.Н.  Слюняева, в городе Костроме перед зданием университета установлен памятник Зиновьеву. Его имя присвоено одной из университетских аудиторий. Завершается работа по созданию в Костроме музея Зиновьева.

Невозможно переоценить вклад в сохранение и популяризацию творческого наследия мыслителя его жены Ольги Мироновны Зиновьевой. Этот вклад, без малейшего преувеличения, огромный. В частности, её усилиями, усилиями Российского государственного торгово-экономического университета, его ректора С.Н. Бабурина, а также Аугсбургского университета (Германия) создан Российско-баварский центр имени А.А. Зиновьева.

Много сделали и делают для сохранения и развития зиновьевского наследия директор Института философии РАН академик А.А. Гусейнов, ректор МГУ академик В.А. Садовничий, академики В.А. Лекторский и В.С. Стёпин, декан философского факультета МГУ член-корреспондент РАН В.В. Миронов,

Прошли три зиновьевских чтения. Мы признательны председателю Совета Федерации С.М. Миронову за то, что он принял участие в третьих зиновьевских чтениях, выступил на них с докладом.

В общем, интерес к Зиновьеву растёт. Но надо идти дальше. Ибо наследие А.А. Зиновьева – это то, что олицетворяет собой биение творческой гуманитарной мысли в Советском Союзе, затем в России во второй половине ХХ – начале XXI века. То, что обогатило мировые когнитивные теории, философию, социологию. То, что наша страна внесла в интеллектуальную сокровищницу человечества.

Уважаемые слушатели!

Тема лекции, её теоретическая и методологическая база весьма обширны. Поэтому, что не растекаться «мыслью по древу» остановимся на самых существенных внешних и внутренних моментах, определяющих структурно и функционально, стратегически и тактически текущий этап современной России.

Первый из них, внутренний – интенсивная гибридизация российской социальной жизни в спектре её деловых, коммунальных и идеологических аспектов.

Второй – внешний – пресс глобализации как нового типа войны, войны эволюционной за определение дальнейших путей-дорог развития человечества. Россия помимо её воли втянута в эту войну и постоянно испытывает её растущее давление.

 Механизмом же этих и многих иных факторов выступают социальные законы бытия в их национальных и интернациональных фасонах, а то и вовсе без них.

Социальная система современной России, по мысли А. Зиновьева, суть постсоветский социум. Отсюда наша задача – пояснить себе и другим, что он собою представляет, его свойства, отношения, следствия и последствия этих отношений, а также каковы перспективы страны в рамках этой системы.

Чтобы ответить на поставленные вопросы воспользуемся зиновьевским комплексным методом познания социальных объектов. Применительно к нашей теме он выглядит так: А = a¹,….aⁿ (n≥2), где a¹,….aⁿ   есть причины появления, условия существования, специфические признаки и компоненты объекта А (т.е., постсоветская Россия). Они образуют соответствующий комплекс, если и только если выполняется такое условие: каждый из a¹,….aⁿ  по отдельности необходим для указанной роли в отношении А., а все вместе достаточны для этого. Для чего используются определённые приёмы исследования, которые действуют суммарно [1].

Дело в том, что основу человеческой жизни, основу человеческих объединений — их существования, функционирования, эволюции — образует комплекс параметров. При этом каждый из них по отдельности необходим и все вместе достаточны для существования чего-то. В нашем варианте это целая страна, куда входят и экономика, и система власти, и идеология, и правовая система, и многие другие составляющие. Совокупный же результат их осмысленной взаимосвязи и взаимодействия от существующего к возникающему представляет собой социальную организацию общества.

В её призме российский постсоветизм – это гибрид советизма, западнизма и дореволюционного феодализма. Иными словами, это не первое, не второе, ни третье, а нечто новое, доселе в России, не бывавшее. Это гибрид как в целом, т.е. с точки зрения комбинации ингредиентов, так и в каждом из ингредиентов по отдельности. Он постоянно эволюционирует в границах советизированного западнизма и западнизированного советизма, что обусловлено целым рядом субъективных и объективных факторов как внутреннего, так и внешнего характера. Так, с точки зрения внутренних факторов, преимущества имеет система власти и управления, тяготеющая к советизму, что наяву, словно в лабораторном эксперименте, можно наблюдать в организации российского социального организма.

Архитектоника и пульсация всех его социальных клеточек и частичек, объясняет А. Зиновьев, подвержена действиям, главным образом, двух социальных законов. Первый из них закон социальной регенерации. Суть его вкратце такова. Если социальная система разрушается, но сохраняются человеческий материал и геополитические условия, а это всё, в общем, в России, сохранилось, то новая система оказывается по многим важным признакам близкой к разрушенной. И новая система, естественно, включила в себя многие черты советской социальной системы. По этому закону, так или иначе, воспроизводятся, регенерируются разрушенные ткани. Это вы можете наблюдать вокруг себя постоянно: вся структура и аппарат чиновничьих организаций, какими были – такими и остались. И даже нарастают: нынешний постсоветский управленческий аппарат превосходит советский, даже не РСФСР, а всего Советского Союза в два раза.

Высшей властной структурой, например, был и остался «Кремль». И он копирует, так или иначе, советскую систему; стремится, как и раньше, к всевластию. Есть, однако, “небольшая” разница: советский Кремль распоряжался всеми ресурсами страны — нынешний Кремль довольствуется малым: обкладывает население налогами, собирает средства, чтобы обеспечить собственное существование и укрепить свое положение.

С первым законом смыкается другой социальный закон – закон социальной деградации. Смысл его заключается в следующем. В случае разрушения социальной организации с сохранением факторов, о которых было сказано выше при формулировке закона регенерации, вновь создаваемая социальная организация воспроизводит некоторые важные (входящие в определение типа социальной организации) черты социальной организации более низкого эволюционного уровня, исторически предшествовавшей разрушенной.

В постсоветской России рассматриваемый закон проявляется как реанимация православия, дореволюционных названий, обычаев, явлений культуры, идей монархизма и великодержавности и т.д. Это делается искусственно, сверху. Сами по себе явления дореволюционной России не возродились бы. Они не столько возрождаются, сколько изобретаются вновь. Изобретаются как идеализация (то есть фальсификация) прошлого в качестве средства против советизма , как отрицание того эволюционного прогресса, какой имел место в советское время. Тут происходит беспрецедентная историческая деградация, падение с вершины прогресса в пропасть прошлого. Вместе с тем, в условиях западнизации России эта историческая деградация выступает как своего рода национальная самозащита от негативных последствий западнизации и глобализации. Проявления этих законов различны и противоречивы в своих формах, но тенденции достаточно очевидны: реальные социально – экономические показатели страны планируют по нисходящей. Так, за последние двадцать лет уровень жизни доминирующей массы населения многократно снизился и продолжает своё снижение, смертность населения перегнала его рождаемость. Экономика так и не достигла уровня 90-х годов прошлого века. В гуманитарном блоке вместо светской гражданской идеологии реанимируется и навязывается в качестве государственной идеологии – православие. На место фундаментального образования водружают функциональное образование. Тем самым социальный интеллект новоиспечённого социума вянет и западает. СМИ превращены в средства манипуляции массами и фальсификации истории и т.д. и т.п. Наконец, растёт отставание России от ведущих стран мира[2]. Как следствие страна всё больше обретает образ и образец придатка западнистского сверхобщества.

Основные черты постсоветизма: Прежде всего, его искусственность. Он не созрел естественноисторическим путём, а был насильственно навязан России извне после её разгрома. Принято считать, отмечал Александр Александрович, что советская социальная система изжила себя, что она оказалась не жизнеспособной. Это неверно. Она была жизнеспособной, она доказала, что она гораздо эффективнее, чем западные социальные системы. В этом отношении Россия опережала Запад лет на пятьдесят. Как объяснял А. Зиновьев в предисловии к своей книге “Запад”, разгромив коммунизм на Востоке, Запад устремился в том же направлении. Не в направлении объединения коммунистического типа, но такого же уровня организации [3].

• копирование советской и насаждение западнистской социальной организации. И если ингредиент советизма появился в постсоветизме в силу объективного социального закона вопреки воле и желаниям творцов постсоветизма, то ингредиент западнизма, наоборот, появился тут в соответствии с волей и желаниями творцов постсоветизма, но в нарушение объективного социального закона адекватности социальной организации человеческому материалу, материальной культуре, природным условиям и историческим традициям страны. В результате её получилась не западнистская социальная организация, а лишь нечто похожее на неё по некоторым чертам (приватизация, многопартийность, подобие рынка и т.п.);     
• имитационность развития, свиптальность происходящего. В стране вроде бы много делается для того, чтобы навести должный порядок, долженствующий обеспечить возрождение, подъём и процветание страны. Но в основном по видимости;
• идеализация прошлого в качестве средства против советизма, как отрицание того эволюционного прогресса, какой имел место в советское время;
• присвоение себе достижений советского периода, но приписывание ему своих дефектов;
• игнорирование закона соответствия социальной организации человеческому материалу страны, её историческому наследию, её природным и геополитическим условиям;
• нарушение закона однокачественности компонентов социальной организации, при соединении взаимоисключающих черт коммунистической власти, капиталистической экономики и феодальной идеологии;
• дезинтеграция органической целостности страны на множество разрозненных структур: аппарат центральной власти, представительную власть (Государственная Дума), чиновничий аппарат, экономические структуры, СМИ, религиозные структуры, криминальные структуры и т.д.;
• взаимное ослабление позитивных и взаимное усиление негативных качеств, скрещиваемых социальных организаций. В сложившихся условиях для России эволюционное чудо здесь исключено. Возможна лишь его имитация[3].
• высокая зависимость российского постсоветизма от сверхобщества, контролируемого Западом во главе с США, его денежного тоталитаризма. Конечно, постперестроечная Россия может существовать настолько долго, насколько ей позволят существовать те, кто управляет современной историей, кто планирует эволюционные процессы. Они не останавливаются ни перед чем и ни перед кем. Доказательством тому служит недавняя горькая судьба Советского Союза, Югославии, Сербии, Ирака, Афганистана… Кто следующий?

Причины происшедшего. Они обусловлены действием социальных законов и смыкаются в комплексе факторов внутреннего и внешнего порядка.

• полувековая «холодная» с переходом её в «тёплую» войну. Она измотала, истощила и ослабила источники и ресурсы страны;
• кризис марксистско-ленинской идеологии, которая и ныне сидит в общественном сознании и препятствует научному познанию и пониманию сегодняшних реалий;
• разразившийся в начале 80-х годов ХХ века управленческий кризис: нарыв несоответствия управляемого объекта управляющему органу. В частности, число объектов, подлежащих управлению, к брежневским годам увеличилось сравнительно со сталинскими годами в пятьсот раз, а система власти и управления выросла не более чем в два раза. Естественно, что эффективность управления в этих условиях стремилась к нулю;
• опережающее в советские времена развитие национальных республик в ущерб центру (РСФСР), что впоследствии сыграло роковую роль в судьбе СССР и самой России;
• проведение Западом «своих людей» на высшие руководящие посты властных структур Союза ССР;
• социальный фактор тотального исторического предательства, начиная с первых партийных лиц и всей партией в целом. Они растворились как сон, как утренний туман, словно их и не было;
• амбивалентные, парадоксальные противоречия советской социальной системы. В частности, такое: по мере роста благосостояния советских людей росло их недовольство своим общественным строем;
• фактор активного непонимания советским обществом самого себя и своего внутреннего и внешнего состояния, и прежде всего властителями страны;
• неприятие зиновьевского предупреждения об управленческом кризисе за десять лет до его наступления. Более того, разработанную им математическую модель советского общества расценили как клевету на него, все рукописи реквизировали, а с А.Зиновьева взяли подписку о неразглашении результатов его исследований.

Эти и многие другие причины, и следствия, которые здесь все перечислить невозможно, содействовали антикоммунистическому перевороту в горбачёвско-ельцинские годы и развороту страны в гибельном гибридном направлении.

Разгром советской системы, не раз и не два говорил и писал А. Зиновьев, – удар эпохального значения. После этого бессмысленно рассчитывать на высокое России в мировом сообществе, аналогичное тому, которое она занимала во времена СССР. Нынешний постсоветизм создан на скорую руку, под давлением Запада и по западным образцам, с таким расчётом, чтобы Россия не поднялась больше. Разумеется, влачиться по жизни он может сколь угодно долго, но социальная эффективность его невелика в силу конструктивной несостоятельности его модели. Эта социальная система в принципе исключает возможность для российского государства независимого, суверенного существования. Страна деградировала во всех отношениях. Теперешняя социальная организация общества не идёт ни в какое сравнение с той, которая была в Советском Союзе[4].

Будущее страны с такой социальной системой нетрудно предсказать. Чтобы в наступившем веке страна выжила как социально значимое большое явление, достаточно суверенное, она должна иметь достаточно большое количество людей. Население же России сокращается, особенно русское население, которое составляет ядро страны и способно к эволюционному прогрессу. По расчётам западных исследователей к середине ХХ1века число русского населения может сократиться до 50 млн., а то и того меньше. С таким человеческим материалом, отмечал А. Зиновьев, страна не может сохранить независимость и остаться суверенным государством. Это невозможно по социальным законам. Не случайно поэтому, что страны Западной Европы сегодня стремятся интегрироваться: ни Франция, ни Италия, ни Германия, ни Англия по отдельности не способны сохранить свой суверенитет в современном мире.

Чтобы страна выстояла и стала социально значимым явлением, необходима определенная идеология. С религиозной идеологией, с какими-то обломками западных и сектантских идей сохранить и поднять страну невозможно ни в коем случае. Это важнейший фактор, и А. Зиновьев обращает на него наше внимание.

Если сформируются благоприятные условия, говорил он, можно за один год построить систему власти такого уровня, какая была в Советском союзе. Экономику можно исправить за пять-шесть, максимум, за десять лет. Чтобы исправить интеллектуальное, психологическое и моральное состояние, в котором сейчас находится страна, на это нужно несколько поколений и десятки лет. Но, увы, российский вектор показывает совсем другое направление.

Что будет в России и с Россией, спрашивал себя и нас А. Зиновьев? И сам же отвечал: то, что уже у неё есть, то и будет. Эволюция теперь может идти только в этих рамках, в этом направлении. Так что будущее — вот оно есть. Может быть немножко хуже, немножко лучше[5].

Тем не менее, и в этих жёстоких условиях особенно важно, прежде всего, понять, что произошло. Почему произошло, как произошло. Что получилось и что ждёт страну. Понять с беспощадной ясностью. Тут нужно начинать с нуля. Основой российской социальной организации сегодня, подчёркивает А. Зиновьев, становится фактор понимания. Необходимо его разрабатывать и учить людей научному пониманию социальной реальности. От этого изначально зависит всё. Данную позицию А.А. Зиновьев ещё раз мастерски обосновал в своей последней книге «Фактор понимания»[6]. Следование его совету порождаёт шанс, как говорил А.А., «переумнить» Запад, вырваться из его щупальцев и облегчить, насколько это возможно, дальнейшую историческую судьбу России.

Благодарю вас за внимание.

Литература

1. Зиновьев А.А. Логический интеллект. М.: Изд-во Моск. гуман. ун-та, 2005. С. 256.

2. См.: Солодухин Ю.Н. Мировой финансовый кризис или кризис сверхобщества? – /Зиновьевские чтения в Московском университете. Материалы международной научной конференции(6-7 ноября 2008 г.) / Под ред. Миронова В.В.- М.: Современные теради,2009 , с. 87-92.

3. Зиновьев А.А. Запад. Феномен западнизма– М.: Центрполиграф, 1995, с.3-4.

4. Более подробно см.: Зиновьев А.А. Русская трагедия. – М.: Алгоритм и Эксмо,2005,

5. Раздумья об этом можно найти в книге Зиновьев А.А. «Распутье».- М.: Элефант,2005, и в его лекции «Постсоветизм», прочитанной 16 сентября 2005 года в клубе “Улица ОГИ” в рамках проекта “Публичные лекции “Полит.ру”.

6. См.: Зиновьев А.А. Фактор понимания.- М.: Алгоритм, 2006.

Сергей Митрофанов

От редакции. Настоящим текстом Сергея Митрофанова РЖ начинает дискуссию о российской демократии. А если быть более точным, то о том, что мешает обеспечить ей сравнительно устойчивую форму. И, конечно, речь вовсе не идет о демократии сегодняшней. Как свидетельствует ниже следующая статья, русская демократия часто трансформирволась или видоизменялась, не меняя при этом своей “народвластной сути”. При этом мешать демократии могут и объективные материальные факторы – бюрократизм, экономические проблемы, факторы нематериальные – определенные недостатки русской политической культуры, и факторы субъективные. Практика показала, что у экспертов нет единого мнения на этот счет. Что и любопытно. Оказывается “устояться” нашей демократии много чего мешает.

* * *

Когда разговор так или иначе заходит о демократии, я всегда вспоминаю Александра Зиновьева, который говорил, что сначала мы должны договориться о предмете разговора: что мы, собственно, имеем ввиду? Идеальное общество или систему определенных институтов, реально существующих и имеющих прописку на Западе?

Вопрос этот далеко не праздный, потому что во времена советских диссидентов научного или даже беллетристического описания демократии попросту не существовало. Духовные гуру тогдашнего общества отталкивались в своей вере от существующего строя. Они стремились разрушить КПСС и похоронить Советский Союз обвинениями в организации ГУЛАГа. А «демократией» называли либо Страшный суд над коммунизмом, либо такой порядок, в котором, предполагалось, будут и в самом деле реализованы утопические идеологемы социализма: все имеют работу, все имеют возможность заработать на достойную жизнь, чтение запрещенных книжек разрешено.

При этом большинству казалось, что именно так и обстоят дела в капиталистических странах. «Соблазнять ею (демократией. – С.М.) моих соотечественников, – писал А.Зиновьев в предисловии книги «Запад». – Нет надобности. Они сами превратились в яростных “токвиллей”, представляя себе Запад как тот самый земной рай всеобщего благополучия и изобилия, какой им обещали коммунистические идеологи и вожди».

Только с конца 1980-х в описания демократии проникли различные определения, прежде всего, определения рынка. Демократия стала связываться со свободой экономической деятельности, а после 1991 года – тождественна капитализму. При этом Россия официально назвала себя демократией, хотя институты, характерные для демократии (западного типа), только находились в строительстве. В миг возникшие партии, парламент, право, демократические СМИ оставались чрезвычайно подвижны, но не в смысле развивались, а как декорации грандиозного спектакля.

В 1996 году я встретился с Зиновьвым, только вернувшимся в Россию в качестве западного туриста, но уже разочаровавшимся в Западе и быстро превращавшимся в описываемый им же тип “хомо советикус”. Это уже был не тот Зиновьев, которым я восхищался в юности, хотя многие его замечания оставались по-прежнему точны. Главное, что ему казалось, что его недооценили как ученого, и мы беседовали с ним в довольно-таки бедном номере гостиница «Украина».

«Я уже не раз говорил, что существующая система власти не является полноценной государственностью, – говорил мне Зиновьев. – Это ублюдок, политический Квазимодо, образовавшийся из остатков советской системы и имитации западных государственных институтов. Эта система, во-первых, нелегитимна, поскольку легитимацию власти в современном обществе может дать только полноценное законодательство. Во-вторых, не суверенна, поскольку властью является колониальная администрация в стране колониальной демократии. И третий признак неполноценности заключается в том, что она недееспособна. Она не выполняет главную функцию государственной власти в современном обществе – функцию управления. Она властвует, но не управляет».

Не удивительно, что этот период характеризовался также и растущим разочарованием в демократии как выборе исторической судьбы, достигнувшим пика в дефолт 1998 года. Во-первых, потому что стало ясно, что «свобода экономической деятельности» не тождественна процветанию. По всеобщему убеждению, «демократы» промотали наследство СССР и привели страну в плачевное состояние. Во-вторых, потому что выяснилось, что сама по себе «демократия» не снимает многие противоречия, присущие поверженному в прах «административно-командному социализму». В-третьих, открылись границы, и многие, как и Зиновьев, побывав на реальном Западе, с удивлением обнаружили, что в каких-то аспектах западное общество ничуть не отличается от «российского общества в кризисе», поскольку там тоже есть и бомжи, и дефицит жилья, и проблемы с медициной и образованием, и множество социальных конфликтов.

Кое у кого возникло ощущение, что авторитарное правление достойного и умелого руководителя ничуть не хуже, чем правление выборного комитета сумасбродных и вороватых граждан. В маргинальных кругах вновь заговорили о монархии, а официально – после 2000 года – о резонах политики лидерского типа.

«Одним словом, – писал А.Зиновьев. – Термин “демократия” не является термином научным в силу аморфности его смысла и многосмысленности даже в рамках сочинений одних и тех же авторов. Он является характерным термином идеологии. Употребляя его, различные люди вроде бы имеют в виду один и тот же объект, но при этом видят его с различных сторон, понимают его различно, испытывают к нему различные чувства и имеют различные цели при его описании…».

* * *

Аморфность аморфностью, но даже после такой достаточно критичной интродукции я остаюсь демократом. И потому, что родом из диссидентского прошлого, следовательно, тоже вынес свои убеждения, отталкиваясь от политического симбиоза КПСС-КГБ, и уже поздно эту позицию пересматривать. И потому, что, как и все истовые демократы, считаю, что демократия хоть и не совершенный порядок, но совершенней системы в истории пока еще не придумано.

Действительно, бывает и так, что на каком-то историческом отрезке власть мудрого государя прогрессивна. Но как политический закон этот принцип порочен. Любой государь, каким бы гением он ни был, имеет склонность нравственно стареть, притом, что нет безопасного и гарантированного способа провести этого гения к вершине власти.

За примерами ходить далеко не надо. Мудрое правление Николая II ввергло Российскую империю в хаос величайшей национальной катастрофы, а самого Николая привело в подвал Ипатьевского дома. Мудрое государственное строительство следовавших за ним больших «красных царей» – Ленина и Сталина – в каком-то смысле было чрезвычайно успешно, но оставило нам государство-недоделку, вечный недострой, из которого и мы до сих пор не можем выбраться с исправляющими положение дел реформами. Мудрое правление Владимира Путина сначала стабилизировало ситуацию, разогретую в правление «царя Бориса», но потом привело к торможению всей социальной динамики, спячке, безынициативности всех клеточек подчиненной ему вертикали госслужбы. Глебу Павловскому приходится вообще разводить режим и государство: «…наш режим, собственно говоря, ограничивает вредоносное действие нашего государства в его реальном состоянии на жизнедеятельность и бизнес граждан“, – что есть ничто иное, как признание неполноценности политической системы.

Хуже этого, однако, то, что «царизм» («цезаризм») характерен также и тем, что не позволяет исправить себя даже тогда, когда тупик ясен всем, кроме «царя».

Так давайте же согласимся, что демократия – это не экономическое благополучие. (По мнению определенных кругов, «благополучие» в Китае, но у нас нет своих китайцев для экспериментирования). И даже не народовластие в вульгарном значении этого слова, хотя содержит в себе известные и шлифованные десятилетиями демократические процедуры. Признаем и то, что ВСЕ не могут управлять, и в определенных обстоятельствах «ВЛАСТЬ ВСЕХ» несправедлива и беззащитна от узурпации манипуляторами и демагогами. Но давайте будем считать демократией комплектный набор «Сделай сам» – объективно необходимых институтов управления, созданных на принципах представительности и современного права, которые мы даже еще не наблюдали в России в режиме нормальной функциональности. Но которые мы реально наблюдаем у наших геополитических и исторических конкурентов – США и ЕЭС.

Просто удивительно: если мы прем оттуда все – от джинсов до айфонов, то чего бы ни спереть заодно и их управление?

И тут возникает два вопроса. Первый: почему в российской демократической революции не удалось эти институты заставить работать, даже тогда, когда они были созданы по образцу и подобию?

И второй: при каких обстоятельствах они все-таки могут стать работоспособны?

* * *

Я много думал над первым вопросом, и один из ответов для себя получил, читая про Французскую революцию.

Сегодня она нам всем представляется чем-то вроде кино «Повторный брак», буквально название фильма переводится с французского как “Женившиеся во II году” (имеется в виду второй год от провозглашения Франции республикой, когда в стране действовал особый революционный календарь).

Вот народ «достало» бездарное правление Людовика ХVI-го. Тем более что его супруга – Мария-Антуанетта, посоветовала беднякам “вместо хлеба есть пирожные”. Во французском языке нет слова «пирожные» в той оскорбительной коннотации, которую молва приписывает словам Марии-Антуанетте, тем не менее парижане звереют, быстренько разваливают Бастилию, короля и королеву судят (а не где-то режут в темном переулке), потом гильотинируют, потом не могут остановиться и устраивают Великий террор.

На самом же деле революция представляла собой гораздо более длительный, менее «героический» и достаточно мучительный процесс. Начавшийся в 1789 году и завершившийся в 1793. Политический класс совершенно не собирался заходить так далеко, как он зашел в результате, и наоборот постоянно тормозил. Известные нам по учебникам истории «пламенные революционеры» не были такими уж пламенными, как изображается иногда на плакатах, не размахивали с утра до вечера шпагами, а наоборот, трусили, «химичили», постоянно пытались найти компромисс с властью. Было даже и так, что и после падения Бастилии они устраивали королю овации, во всяком случае намеривались остановиться на стадии ограниченной монархии. И только давление разбуженных социальных масс заставляло их идти дальше и дальше.

Смерть короля, королевы и их противников – Дантона и Робеспьера на гильотине, как это ни ужасно… Декларация прав человека и гражданина, как это ни прекрасно… понадобились прежде всего для того, чтобы перераспределить земли феодалов и духовенства БЕЗ ВЫКУПА и предопределили ГЛУБОЧАЙШИЕ ЭКОМИЧЕСКИЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ. Настолько глубокие, что даже тогда, когда победила реакция, эти экономические завоевания революции не могли быть уже полностью отменены.

Петр Кропоткин писал:

«При виде того, как Конвент, грозный и могучий в 1793 г., при­шел в полный упадок два года спустя, как республика, полная, казалось, живых сил, погибла в несколько лет и как Франция, пройдя через разлагающий строй Директории, подпала в 1799 г. под военное иго Бонапарта, нередко ставился вопрос: “К чему революция, если после нее страна должна опять подпасть под чье-нибудь иго?”. И в течение всего XIX в. повторяли этот вопрос; причем люди состоятельные и люди робкие пользовались им как непобедимым доводом против всяких внезапных переворотов». И отвечал: «Но везде в деревнях народилась уже новая Франция за эти четыре года революции. Крестьянин наедался досыта в первый раз за последние несколько сот лет. Он разгибал наконец свою спину! Он дерзал говорить!».

Вернемся, однако, к нам. В отличие от французской, в Великой демократической революции в России, начавшейся в 1989 году и закончившейся в 1993 – есть символическая синхронность дат, практически не наблюдалось давления масс. Народ приходил защищать Белый дом, но многие разошлись незадолго до того, как закрылось метро. Есть нечто необъяснимое в столь быстром разрушении «старого порядка». Отчего подчас и возникает подозрение, что то была не революция, а переворот, инициированный спецслужбами и закамуфлированный под демократическую революцию.

После нескольких массовых демонстраций, народ не так уж сильно давил на Конвент – Съезд народных депутатов и Верховный Совет, тем более не имел в революции своего осознанного экономического интереса. Следовательно, так и не создал ту животворную атмосферу анархии, в которой творчеством улиц рождаются и поддерживаются демократические институты. Во времена Французской революции – парижские секции, во времена Первой русской революции 1905 года – Советы.

Политический класс мог тормозить практически беспрепятственно. Мистическим образом развеяв танковые колонны ГКЧП, он с барского плеча дал право старушкам свободно торговать у метро укропом (потом это право отобрал). Челнокам – беспошлинно везти некоторое количество товара (отобрал), свободу приватизировать построенные при Советской власти квартиры (очевидно, это право ограниченно лонгировалось во времени). Свободой же беспрепятственно обогащаться воспользовался ограниченный круг лиц, находящихся в непосредственной близи к ресурсам.

Иногда Егора Гайдар называют отцом новой экономики (что путают с демократией), титаном демократических реформ, но вот посмотрите: после года деятельности в правительстве по какой-то причине его отстраняют от власти, и что происходит? Ничего! У него нет группы поддержки, он не выступает, как Троцкий, с балкона, сторонники не несут его на руках обратно в Кремль, он тих, незаметен, как получивший новое назначение командировочный. Подчиняется, меняет место работы. Был революционером, стал консультантом. Так революции не делаются!

Американский исследователь Майкл Урбан провел небольшое исследование на тему: “Событие, которое помнят, но не чтут: последняя российская революция в сознании политической элиты“. О выводах честно доложил в Общественной палате. Один из выводов (а он брал интервью у значимых деятелей того периода): у них и в мыслях не осталось ничего про демократию. Про взятие власти есть, есть про получение от этой власти каких-то бонусов, а вот про демократию – нет.

Должны ли мы удивляться, что в буржуазной революции 1991-1993 годов практически так и не появились фермеры-кулаки (о фермерах говорят, но мы так и не поняли, кто они такие), организованные в профсоюзы рабочие и мелкие буржуа – средний класс? Зато осталась партийно-гэбэшная аристократия, превратившаяся в латифундистов. Начиная с 1993 года – расстрел парламента и ликвидация Советов – демократия только отступала по шагу, не оставив после себя закрепившихся демократических практик. Практика протестовать, например, против шоссе через Химкинский лес с перспективой нарваться на сто человек куклуксклановцев, посланных чиновниками, аффилированными с бандитами, может научить чему угодно, только не демократии. Да и какой институт тут может создасться – террористической ячейки?

* * *

Есть демократия, нет ли демократии, но у России одна альтернатива – построить современное государство или исчезнуть с карты мира. Сегодня мы должны думать о реальных тактиках и стратегиях, могущих отвести страну от очередной социальной катастрофы, порожденной неэффективностью управления и корыстью управляющих, когда новые бедные снова пойдут с вилами на новых богатых. Очевидно, мы не сможем ввести демократию (современную систему обратных связей, сдержек и противовесов) суперхорошим законом. Закон мертв, если под ним нет традиции. Однако без целенаправленного усилия политического класса не сможем оживить и социальные практики, вне которых демократические институты суть декорации.

Что делать? Я вижу только один выход – каким-нибудь образом ввести в бой, как сказали бы, последние свежие батальоны демократической интеллигенции. Опасный класс – в терминологии «Русского журнала», ставший, по правде, не таким уж опасным.

Но не только в качестве пары-тройки унылых говорящих голов на ТВ или узкого числа пиарщиков-мордоделов, создавших себе капитал на анализе электоральных предпочтений, а полноценно, как того требует Цех политической критики, в качестве социальных коммуникаторов, заполняющих разрывы между реальным народом и реальной властью. Чем и была творческая интеллигенции, до тех пор, пока кризис и жадность держателей активов не реструктурировал подчистую все журналы и дискуссионные клубы.

Демократию надо выращивать. Если не революцией, то снова – гласностью и образованием, расширением зон, доступных для критики.

Вся эта демократическая и свободомыслящая инфраструктура, утерянная после «победы», должна быть восстановлены в полном объеме, даже если и у обывателя после 20 лет отступления окончательно пропал навык обращения к этой среде. В России всегда много чего происходило через имитации. Может, стоит начать жить так, будто у нас все еще есть будущее впереди?

В основу этой статьи положена речь, которую я произнес на международном симпозиуме «Культура, культурные изменения и экономическое развитие». В этом симпозиуме принимали участие как российские, так и зарубежные ученые: экономисты, социологи и культурологи с мировыми именами, среди которых было несколько лауреатов Нобелевской премии. Конечно, для меня было откровением пообщаться с моими кумирами, я бы сказал – учителями в области культурологи: американцем Лоуренсом Хариссоном и аргентинцем Мариано Грондона. Я во многом сформировал свое понимание судьбы моей страны под влиянием их работ и, конечно, работ ушедшего от нас профессора Самуэля Хантингтона. Сам факт, что в Москве собрались выдающиеся ученые, чтобы обсудить влияние национального менталитета на экономическое и политическое развитие России, – событие выдающееся, и состоялось оно благодаря усилиям и настойчивости нашего замечательного экономиста, директора Высшей Школы Экономики Евгения Ясина. Я дорожил своим присутствием на этом собрании хотя бы потому, что знал: я смогу почерпнуть много мудрых мыслей, которые впоследствии буду выдавать за свои собственные.

Для того чтобы этот текст не вызвал недоумения и вопросов неподготовленного читателя, я переработал речь в статью и снабдил её дополнительными пояснениями. Начнем с названия конференции, ибо понятие «культура» воспринимается разными людьми по-разному Что такое «культура»? Часто под этим понимают творения искусства и литературы или манеры воспитанного человека. Но это понятие имеет и другие, более глубокие смыслы. Французский социолог Алексис Де Токвиль в середине ХIХ-го века, изучая американскую ментальность, определил её словом «нравы». Он писал: «Благодаря своим нравам народ может извлечь пользу даже из самых неблагоприятных климатических условий и самых скверных законов. Никакую конституцию не обеспечишь, если нравы населения этому сопротивляются» (Цитирую по памяти.)

Л. Харрисон провел 20 лет в странах Латинской Америки, пытаясь постигнуть причины столь медленного экономического и политического развития этих стран. Он писал: «Следует признать, что слово «культура» довольно расплывчато и многозначно, но если рассматривать те аспекты культуры, которые влияют на экономическое, политическое и социальное поведение народов, значение этого понятия делается более определенным. Культура – это логически связанная система ценностей, установок и институтов, влияющих на все аспекты личного и коллективного поведения». Итак, культура – это система ценностей, убеждений, которые для человека данной культуры обязательны, это этический код, это ментальность, нравы, это… Короче, в нашем обиходе мы чаще употребляем понятие «национальные особенности». Культура формируется под воздействием множества факторов – географии, пространства, религии, истории, размера популяции, климата и т.д. Процесс формирования любой национальной культуры, на мой взгляд, так же органичен и нетороплив, как процесс формирования экологической системы. Эта та же стихия, в которой природа неторопливо творит, исходя из наслаивающихся друг на друга обстоятельств. И, конечно, так как мы имеем дело с «мыслящим тростником», религия имеет первостепенное значение в формировании этики и культуры данной нации.

Харрисону потребовалось много лет повседневной работы в Латинской Америке, чтобы оценить, какие ценности и установки иберийской культуры тормозят движение в сторону прогресса и экономического процветания. Он пришел к выводу, что некоторые культуры не только сопротивляются прогрессу, но буквально душат его. ( Он имел в виду Гаити). Харрисон решил установить, что представляют собой культурные силы, благоприятствующие или подавляющие развитие творческих способностей человека. Он открыл четыре фундаментальных фактора, определяющих, закрыта или открыта данная культура для новых веяний, инертна она или динамична:

1 – Радиус доверия. «Способность отождествлять себя с другими членами общества, сопереживать, радоваться успехам другого и огорчаться неуспехам – вот что определяет доверие. В большинстве отсталых стран радиус доверия преимущественно ограничен семейным кругом. Все, что находится за пределами семьи, обычно вызывает чувство безразличия и даже враждебности. Для такого рода обществ обычно характерны непотизм и другие виды коррупции…»

Ничего не напоминает? Ни на что не похоже? Слушайте дальше…

2 – Жесткость морального кодекса.

Обычно источником системы этики и морали является религия. В иудо-христианской морали человек ответственен перед Богом за все свои деяния – будь то отношения к людям или к труду. Но в разных конфессиях мера ответственности различна. Более того, проступки и нарушения морали возможно или невозможно искупить. Отсюда в разных культурах индивидуальная ответственность личности очень разнится.

3 – Использование власти.

«В Латинской Америке власть традиционно воспринимается как лицензия, право на обогащение… Если кому-то этот стереотип покажется

оскорбительным и необоснованным, пусть он поразмышляет о том, почему типичный президент латиноамериканского государства покидает свой пост чрезвычайно богатым человеком…» Что-то знакомое, правда?

4 – Отношение к труду, новаторству, богатству.

В отсталых странах к труду относятся как к повинности. Работают, чтобы жить. В динамических – живут, чтобы работать.

Новаторство воспринимается как угроза установившейся стабильности, как ересь. Отношение к богатству определяется ложной концепцией, что богатство существует в неизменном количестве, и его только перераспределяют. Следовательно, экономическое процветание другого воспринимается, как лишение тебя куска. Успех соседа – это угроза твоему благополучию. В динамической культуре богатство понимается как постоянно прирастающая величина, прирабатываемая трудом, и поэтому исключающая сам феномен перераспределения.

Эти открытия Харрисона буквально потрясли меня лет десять назад, когда я впервые ознакомился с ними. Но еще больший восторг я испытал, когда Харрисон ознакомил меня с работами аргентинского социолога Грандона, которые самостоятельно разработал свою типологию культурных ценностей, укорененных в ментальности латиноамериканских крестьян. Он независимо пришел к выводам, во многим совпадающим с выводами Харрисона, и назвал свою систему – типология крестьянского сознания. Неудивительно, что этический код крестьянства, зародившийся на заре человеческой цивилизации, должен был быть общим для всех народов мира. Но впоследствии под воздействием самых разных обстоятельств – войн, миграций, климата, популяции и, конечно, религии – он начал эволюционировать с разной скоростью, а кое-где так и застыл в раннем средневековье.

Система Грандоны-Харрисона давала возможность спроецировать её на русскую культуру, давала возможность выявить те психологические установки, от которых желательно избавляться, если мы хотим развиваться. Пренебрежение к закону, разнузданность власти, неготовность людей к взаимному сотрудничеству, пассивность при столкновении с трудностями, отсутствие гражданского сознания и крайне эгоистическое преследование личных интересов – вот главные черты крестьянского сознания. Конечно, эти малоприятные проблемы встречаются и в других странах, даже в таких, как Америка или Швеция. Но, в России, так же, как и в Латинской Америке и в Африке, вышеперечисленные явления исключительно остры и играют колоссальную роль в торможении развития общества.

Мне кажется, что определение «крестьянская культура» сбивает с толку, несмотря на свою историческую точность. Многие воспринимают это определение ложно. Даже Евгений Ясин, когда я назвал Россию страной с крестьянской ментальностью, вмешался в полемику и заявил, что большинство российского населения теперь живет в городах. В том-то и дело, что крестьянская этика сохраняется не только среди тех, кто работает на земле, её придерживаются и те, кто работает на заводах, в банках, и даже в Кремле! Можно забыть своих крестьянских пращуров, но исповедовать те же самые ценности, хотя бы принцип доверия только самым близким, желательно родственникам…

Итак, анализ основополагающих ценностей и позволяет определить, насколько изучаемая ментальность способна воспринимать новое и совершенствоваться. Это как раз тот инструмент, думал я, который может помочь нам изучить русский национальный этический код и нащупать пути реформы национального сознания. В надежде услышать откровения по интересующему меня вопросу я шел на эту конференцию.

Можно только сожалеть, что Евгений Ясин и его «Высшая школа экономики», может быть, – единственная в стране научная организация, всерьез обратившаяся к проблемам, которые могут пролить свет на причины провала всех попыток российской власти направить страну по пути модернизации. Так как эти попытки можно наблюдать по крайне мере в течение последних трехсот лет, я поражаюсь, что правительство России до сих пор не понимает, что необходимо научное исследование национального менталитета. Разве не нужно нам научное обоснование хотя бы того факта, что огромное большинство российского народа не желает принимать участие в строительстве своего общества? Надо найти научное обоснование тому, что до сих пор российская нация и власть – два несоприкасающихся субъекта, что для русского человека государство трансцендентно.

Как ни печально, но мысль марксиста Плеханова о том, что демократия в России начала ХХ века была невозможна, ибо не было исторических предпосылок для ее развития, до сих пор очень актуальна.

Один африканский ученый так охарактеризовал положение своей страны – «У нас hardware демократический, но software у нас авторитарный». Я это определение могу напрямую отнести и к России. Так вот, как быть с нашим русским «software»? Надо перезагружать программу. Нужны программисты. И я надеялся увидеть их на конференции. Типология Мариано Грандонa многое прояснило мне в моих размышлениях. Наиболее успокаивающим для меня был вывод, что при всех различиях национальных культур есть нечто общее для всех наций с инертным сознанием, и что крестьянское сознание пока еще доминирует в большинстве стран мира. Это как-то успокоило – слава Богу, мы не одни такие остались в мире!

Ценности и верования инертного сознания определяют не только политику и экономику инертной страны, но влияют на более глобальные процессы. Наглядно это сейчас наблюдается в Европейском Союзе. Не кажется ли вам, что Европейский Союз, увлеченный идеей создания Единой Европы с единым рынком, валютой и экономическими правилами, неожиданно столкнулся с неожиданным фактом, который сегодня грозит в определённом смысле единству союза? Оказалось, что некоторые страны отличаются от других своим пониманием экономической дисциплины, которая на них была спущена из Брюсселя. Кризис Греции, грядущий возможный кризис в Испании, в некоторых других странах, ясно доказывает, что этические ценности в разных европейских странах далеко не однородны. Я не удивлюсь, если подобные же проблемы возникнут у Болгарии или Румынии, и встанет вопрос о сужении зоны евро, а значит – и о распаде Большой Европы. Я даже рискну утверждать, что в чем-то Вацлав Клаус был провидчески прав, когда выступил против объединенной Европы, чем вызвал священный гнев президента Баррозо и беспрецедентное давление Брюсселя.

Но мне кажется не случайным тот факт, что Греция принадлежит к христианской православной традиции.

Мало кто сомневается, что религия является одним из определяющих факторов формирования национальной культуры и ментальности. Но мало кто признает, что крестьянское сознание в странах юго-восточной Европы и России сохранилось из-за византийского наследия. Я могу себе представить, какое возмущение может подняться, если кто-то заявит, что православие и есть основа отсталости России. И поэтому, ради политической корректности и не желая вызывать возможное чувство неполноценности и болезненные переживания, политики и экономисты предпочитают помалкивать о влиянии культурных ценностей на развитие общества. Они предпочитают ссылаться на неудачные политические решения, плохих правителей, на слабость социальных институтов или недостаточное гражданское общество – всё это позволяет им «оберегать» политически некорректную проблему. Но историческая необходимость ускорения процесса заставит, в конце концов, задуматься, какое наследие в основе нашей культуры тормозит развитие нашего общества.

Вот, что по этому поводу пишет выдающийся русский историк Ключевский: «Вместе с великими благами, какие принесло нам византийское влияние, мы вынесли из него и один большой недостаток. Источником этого недостатка было одно – излишество самого влияния. Целые века греческие, а за ними и русские пастыри… приучали нас веровать, во все веровать и всему веровать. Это было очень хорошо, потому что в том возрасте,… в те века, вера – была единственная сила, которая могла создать сносное нравственное общежитие. Но не хорошо было то, что при этом нам запрещали размышлять, – и это было нехорошо больше всего потому, что мы и без того не имели охоты к этому занятию. Нас предостерегали от злоупотребления мыслью, когда мы еще не знали, как следует употреблять ее.. Нам твердили: веруй, но не умствуй. Мы стали бояться мысли, как греха, раньше, чем умели мыслить, мы стали бояться пытливого разума, как соблазнителя, прежде чем пробудилась у нас пытливость. Потому, когда мы встретились с чужой мыслью, мы ее принимали на веру. Вышло, что научные истины мы превращали в догматы, научные авторитеты становились для нас фетишами, храм наук сделался для нас капищем научных суеверий и предрассудков. Мы вольнодумничали по-старообрядчески, волътерьянствовали по-аввакумовски…Менялось содержание мысли, но метод мышления оставался прежний. Под византийским влиянием мы были холопы чужой веры, под западноевропейским стали холопами чужой мысли. (Мысль без морали – недомыслие; мораль без мысли – фанатизм).. » Великий Ключевский!

Он коснулся самого нерва русской ментальности – МЕТОД МЫШЛЕНИЯ! Вера, исключающая размышления, обречена на фанатизм. Нетерпимость к инакомыслию. Нетерпимость к новшествам коренится в самых недрах истории Руси.

Мне кажется также, что понятие греха в православии с лихвой искупается раскаянием и исповедью в храме. Русский Бог очень добр – он прощает все. Недаром у Восточной Церкви нет понятия «смертный грех». Если первоклассников спросить, какого учителя они хотят – доброго или строгого, то они, конечно, выберут доброго – ведь тогда можно будет шалить! Лев Толстой написал по этому поводу: «В периодическом прощении грехов на исповеди вижу вредный обман, только поощряющий безнравственность и уничтожающий опасение перед согрешением». Не здесь ли коренится легкое отношение к закону – нарушение которого человеком Православного вероисповедания не приводит ни к Божьей, ни к Кесаревой каре? Однако, можно заметить, что существуют и различия в разных Православных странах. В Греции можно наблюдать больше терпимости, как к инаковерующим, так и к образу жизни священников. Например, в Греции священник может играть в футбол, или служить совместную службу с католическим священником и т.д. Почему греки другие? Почему православные славяне мыслят иначе, чем католики?

Конечно, климат и история имеют значение, но на мой взгляд, главная причина кроется в характере распространения Восточного вероучения.

Первое тысячелетие новой эры христианство развивалось неотрывно от великих традиций античной философской школы – труды Платона, Аристотеля, Плотина были хорошо известны, и поэтому не вставало вопроса, должен ли богослов размышлять. Святоотеческие труды Григория Богослова, Иоанна Златоуста, Василия Великого и других почитаемых нами святых ясно показывают, что они знали как греческий, так и латинский языки и свободно оперирировали абстрактными философскими категориями. Богословские школы раннего христианства давали знание не только языков, но и диалектики, схоластики, риторики, а также геометрии, астрономии и даже музыки. Можно сказать, что богословская среда и была интеллектуальной элитой Европы, даже и после разветвления Христианства на две ветви. Однако перевод Завета на славянский язык Кириллом и Мефодием, при всей колоссальной гуманистической значимости привнесения учения в широкие массы, имел один существенный недостаток. Греческий язык и латынь остались вне пределов досягаемости, вместе со всем бесценым научным инструментарием. Языки, дающие ключ к античной мудрости были на Руси практически неизвестны. Это изолировало Русь от великих европейских традиции греческо-римской схоластики, от критического осмысления любой идеи, в том числе и религиозной.На Руси не имели никакого представления о политической и правовой культуре классической античности. Изоляция от античной и средневековой богословской и философской мысли, во многом способствовала дальнейшему расколу христианского мира. Как пишут историки Карацуба, Курукин и Соколов в книге «Выбирая свою историю» : «… Русь упустила опыт западно-европейской схоластики, опыт открытой богословской дискуссии. Признаком подлинного благочестия на Руси стал считаться нерассуждающий разум («не должно смети иметь мнение; «не чти много книг, да не во ересь впадеши»).»

Вот, что по этому поводу пишет выдающийся русский историк Ключевский: «Вместе с великими благами, какие принесло нам византийское влияние, мы вынесли из него и один большой недостаток. Источником этого недостатка было одно – излишество самого влияния. Целые века греческие, а за ними и русские пастыри… приучали нас веровать, во все веровать и всему веровать. Это было очень хорошо, потому что в том возрасте,… в те века, вера – была единственная сила, которая могла создать сносное нравственное общежитие. Но не хорошо было то, что при этом нам запрещали размышлять, – и это было нехорошо больше всего потому, что мы и без того не имели охоты к этому занятию. Нас предостерегали от злоупотребления мыслью , когда мы еще не знали, как следует употреблять ее..Нам твердили: веруй, но не умствуй. Мы стали бояться мысли, как греха раньше, чем умели мыслить, мы стали бояться пытливого разума, как соблазнителя, прежде чем пробудилась у нас пытливость. Потому, когда мы встретились с чужой мыслью, мы ее принимали на веру. Вышло, что научные истины мы превращали в догматы, научные авторитеты становились для нас фетишами, храм наук сделался для нас капищем научных суеверий и предрассудков. Мы вольнодумничали по-старообрядчески, волътерьянствовали по-аввакумовски… Менялось содержание мысли, но метод мышления оставался прежний. Под византийским влиянием мы были холопы чужой веры, под западно-европейским стали холопами чужой мысли. (Мысль без морали – недомыслие; мораль без мысли – фанатизм)… » Великий Ключевский!

Он коснулся самого нерва русской ментальности – МЕТОД МЫШЛЕНИЯ! Вера, исключающая размышления обречена на фанатизм. Нетерпимость к инакомыслию. Многочисленные примеры из истории Руси подтверждают, что нетерпимость к новшествам корениться в самых ее недрах.

Все сказанное Ключевским и другими ни в коей мере не отрицает великой духовной ценности православного христианства – сам Ключевский был верующим человеком, но как человек мыслящий он анализировал те стороны русской ментальности, которые ему казались недостатками, и искал этому объяснения. В любом случае, выявить недостатки – это первый шаг к избавлению от них. Православие как формирующая часть русской культуры было и остается главным духовным источником российского миропонимания, и никакие силы не смогли искоренить его из русского сознания, как ни старались революционные реформаторы огнем и мечом заставить народ отречься от него. Но эволюция свойственна всему живому, ее нельзя остановить, можно только замедлить. Некоторая корректировка ценностной системы православия неизбежна ради самой жизнеспособности этого животворящего учения.

Естественно, мои размышления не претендуют на научные утверждения. Эта достаточно упрощенная классификация, если доводить ее до конца, может показаться дилетантской. Но даже если кому-то она покажется поверхностной, предложенный способ разграничения, предлагает некую точку зрения, точку опоры для того, кто хочет РАЗМЫШЛЯТЬ и СРАВНИВАТЬ, для может быть более добросовестного исследования.

В принципе, Россия представляет собой «энигму» не только для Запада – всем знакомо выражение «crazy russian» (сумасшедшие русские) – Россия остаётся «энигмой» для самих русских, и, к сожалению, мы не пытаемся ее расшифровать. Мне неизвестен какой-либо институт, который по заказу правительства работал бы над изучением типологии российского менталитета. Изучал бы для практического применения, хотя бы для того, чтобы иметь возможность определить, какова будет реакция народа на тот или иной шаг правительства.

Я бы мечтал получить вразумительные ответы на много вопросов, связанных с моей страной. Приведу три из них.

Почему в России с ХIV века так и не возникло буржуазного сознания, и почему в России со времени перестройки не появилось среднего класса? Средний класс – это не объём потребительской корзины, не автомобиль «Мерседес» и не вилла в Монако. Средний класс – это мировоззрение, сформированное экономической независимостью от власти и, как следствие создание партии для политической независимости.

Ещё вопрос на засыпку: почему в России в мирное время опасно служить в армии? Смертельных случаев в российской армии в мирное время больше, чем в Ираке и Афганистане вместе взятых за всё время последних военных кампаний. Чем это объяснить?

И совсем простой вопрос: почему русские могут построить ракету и полететь в космос, но автомобиль приличный сделать не могут?

Есть такая популярная российская кинокомедия – «Национальные особенности русской охоты». Думаю, те, кто его видел, могут представить себя ещё ряд подобных фильмов – «Национальные особенности русского банковского дела» или «Национальные особенности русского автомобилестроения».

Есть что-то такое специфическое, что мешает нам создавать нам качественные простые вещи. А архисложные вещи у нас получаются превосходно!

Если мы задумаемся над глубинными причинно-следственными связями в поисках ответов на такие различные вопросы, то можем натолкнуться на одну общую причину. Ответ на последний вопрос будет несложен – если ракета не полетит, то кого-то очень строго накажут. В другие времена расстреляли бы. Что это значит?

Это значит, что в областях ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВАЖНОСТИ существует высокая система ПЕРСОНАЛЬНОЙ ответственности. Как писал великий писатель Чехов в «Острове Сахалин»: «Если в сортире воняет, и никакой жизни нет от воровства, то виноваты все, а значит никто». «Никто» не виноват, ибо отсутствует, как принцип, понятие индивидуальной ответственности.

Итак – 1) узкий круг доверия, 2) отсутствие чувства личной ответственности, 3) отсутствие страха нарушить закон – это лишь несколько типологических национальных черт, которые определяют повседневную жизнь русского человека. Эта «система» у нас до сих пор царствует, и я не знаю, когда мы от неё избавимся. Мне вспоминается ставшая легендой забавная история с Твардовским, который хотел опубликовать «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына в своём журнале «Новый мир», главным редактором которого являлся. В 1962 году это было настолько революционное решение, что Твардовский, безусловно, в то время не мог осуществить подобную публикацию без разрешения ЦК. Он прошёл в отдел культуры ЦК, где зав. отделом Черноуцан прочитал и сказал: «Здорово! Но там, – он указал пальцем наверх, – нас не поймут». Твардовский взял повесть и пошёл к помощнику Хрущёва по культуре Лебедеву. Тот прочитал и сказал: «Талант баснословный! Но там, – он тоже указал пальцем на потолок, – нас не поймут». Твардовский тогда отправился с повестью к главному идеологу страны Суслову. Суслов прочитал и сказал: «Хорошо! Но там, – он указал пальцем на потолок, – нас не поймут». Твардовский добился встречи с Хрущёвым, которому «Ивана Денисовича» уже прочитал вслух его помощник Лебедев. Хрущёв вызвал Твардовского и сказал ему: «Да, считаю, вещь сильная, очень. Но, боюсь, они, – он указал пальцем вниз, – нас не поймут». Это говорит о том, насколько все – «снизу» и до самого «верха» – являются заложниками этой системы.

Поэтому мне кажется, что самое сложная проблема, стоящая перед российским правительством, это попытаться внедрить в русское общество систему индивидуального и коллективного чувства ответственности.

Я убежден, что русские «национальные особенности» таят в себе не только конструктивные скрытые силы, но и разрушительные, которые могут оказать более глубокое влияние на течение событий в России, чем действия внешних сил, будь то США, Китай или глобализация.

Я также убежден, что мы не сможем создать гражданское общество, если не расшифруем хотя бы на поверхностном уровне этические установки, убеждения и приоритеты российского ума, которые тормозят ее развитие.

Я все не теряю надежды, что можно выделить основной этический принцип, этакий «философский камень, можно сказать, precursor, порождающий большинство следующих связей. И я, поймав в коридоре Грондона, пристал к нему с этим вопросом. Я спросил его, не кажется ли ему, что основополагающим принципом динамической культуры стал принцип индивидуальной ответственности человека перед Богом? Ведь этот принцип породил то, что называется отчуждение самосознания, а как следствие целый ряд новых качеств – широкий круг доверия, самоидентификацию с проблемами других, высокую требовательность к качеству своего труда и т.д. Мне очень хотелось услышать чьи-нибудь мысли по этому поводу. Я нагнал Грондона в коридоре и задал ему этот вопрос. К сожалению, Грондона отделался вежливой фразой «очень интересно», и устремился в мужской туалет, его можно было понять – доклады были продолжительны. Кстати, большинство докладов, посвященных России, были замкнуты на проблемах, выражающихся в цифрах, графиках и сравнительных характеристиках России с другими более благополучными странами. Не хочу сказать, что работы и исследования, которые были представлены, были несущественны, наоборот, они были содержательны, полезны и аргументированы. Но у меня создалось впечатление, что никто из российских ученых не придает никакого значения, типологии культурных особенностей Грондона-Харрисона – этой, я бы сказал, таблице Менделеева в сфере культурологии. Во всяком случае, я не слышал ни одной ссылки на этот уникальный методологический инструмент.

Из докладов российских экономистов меня впечатлила одна работа –Ясина, Лебедевой и Татарко – «Вектор развития стран в едином пространстве ценностных измерений». В ней, как и, впрочем, в других, убедительно доказано довольно грустное состояние русского менталитета, далёкого ещё от общественного сознания передовых демократических стран. Но рекомендации в них отсутствовали. Вообще, на конференции не прозвучало ни одного действенного совета, пусть ошибочного, но ищущего ответ на вопрос – что делать, как толкнуть российское сознание на путь развития? Каждый раз, когда я задавал этот вопрос, в ответ мямлилось что-то аморфно политкорректное, типа, «нам нужно становиться более ответственными» или «пока мы не поймем, что… мы не сможем» и т.д. Я вынужден был взять слово и заметить, что если обобщить все доклады о России, то возникнет ощущение консилиума докторов, которые с прискорбием констатируют, что пациент опасно болен, но вместо назначения лечения заявляют, что было бы неплохо, если бы он выздоровел. Это и так все знают! – хотелось воскликнуть мне. Но, господа ученые – как лечить!? Где лекарство?! Когда Надежда Лебедева констатировала всем известную истину, что в России очень сильна иерархическая система, я в очередной раз спросил, а какие меры предлагаются для того, чтобы общество избавилось от этого порока? Честно говоря, я был бы рад услышать искреннее «Я не знаю!» Но, вместо этого уважаемый Евгений Ясин заявил, что лучшим «лекарством» от иерархии является демократия. На мой вопрос, а как, собственно, эта демократия возникнет в России, Ясин ответил: «Погодите, недолго ждать!» Эта мысль из уст уважаемого экономиста повергла меня в ступор. Я подумал, как же мы все по-разному представляем себе понятие «демократия»! Как все-таки живуча это типично русская либеральная мечта, что демократия где-то рядом, за углом! Профессор Ясин добавил, что проблема России в том, что её правители хотят быть тиранами, что все требуют немедленно вертикали власти, и это большой недостаток. И в этом мне тоже увиделось пагубная тенденция выбирать между желательным и нежелательным, игнорируя объективное наличие возможного и невозможного. Вот важный вопрос – демократия – это причина или следствие? Если Евгений Ясин считает, что в результате демократии может появиться новая ментальность и исчезнет иерархия, то какие силы, как он думают, установят эту демократию в России? С таким же успехом можно переставить понятия и сказать, что лучшим лекарством от авторитаризма является равноправие и отсутствие иерархии. На мой взгляд, это трагическое заблуждение. Демократия не может быть причиной, демократия – это следствие какой-то эволюции фундаментальных типологических ценностей в ментальности народа, которые пробудят в нем стремление к гражданскому обществу, а в конечном итоге к демократии. В итоге, можно констатировать, ведущие интеллектуалы, социологи, экономисты России в достаточной мере не понимают, какие элементы культуры помогут нам увидеть, как культура влияет на прогресс. Они в принципе оказались не готовы обсуждать меры, способствующие изменениям.

Английский учёный Джон Грей, знаменитый своим презрением к политической корректности, написал: «В ХХI веке мир наполнен грандиозными руинами несостоявшихся утопий двадцатого века. Неужели сейчас нам предстоит опять строить прекрасную иллюзию вновь?»

Интересно, что сейчас, после обвала всей финансовой системы либерального мира, мысли Джона Грея звучат особенно отрезвляюще. Например, Грей утверждает, что если научное знание человечества аккумулятивно, то есть постоянно обновляется и растет, то человеческая этика – не прогрессирует. Что если наука постоянно расширяет круг познаний окружающего мира и вооружает человека его способностью трансформировать природу, то человеческая этика осталась такой же, какой была три тысячи лет назад. То этическое, что достигнуто в одном поколении, утверждает Грей, может быть утеряно в следующем. Это очень глубокая мысль. Человечество, расширяет свои технические и научные возможности, совершенствует свои средства коммуникации, стремясь переделать мир, а человеческая этика остаётся такой же, какой она была тысячи лет назад. Человек так же боится голода, нищеты, унижения и смерти, как и его предки. Современного человека можно за несколько часов превратить в жалкое дрожащее существо, в животное. И для этого не нужно быть узником иракской тюрьмы Абу-Грейб, достаточно быть её тюремщиком. И фото американских солдат, издевающихся над заключенными – прямое этому доказательство. Джон Грей утверждает, что любая цивилизация достигает своего расцвета и возвращается к упадку. Мы должны об этом всегда помнить, и мне кажется, что в этом смысле либералы старательно избегают политически некорректных сомнений, предпочитая придерживаться убаюкивающих наше сознание иллюзий.

Сейчас я выскажу еще одну политически некорректную мысль. Яркий и парадоксальный социолог Александр Зиновьев утверждал, что мы рассуждаем о развитии общества исходя из устаревшей концепции ХХ века, что человечество через пробы и ошибки движется к как бы неизбежной демократической модели общества. После распада соцлагеря Фукуяма даже расстроился, написав о конце истории. Но в мире на деле происходит уже новый процесс. В разных странах происходит медленное, но неуклонное слияние трех властвующих элит – политической, финансовой и медиа. Конечно, эта монополизация властью информационного медиапространства происходит с разной степенью откровенности. В России, к тому же, законодательная, исполнительная и судебная ветви власти слились в один монолитный институт. Но в связи с этими процессами беспрецедентно возрастает роль этих властвующих элит в конструкции социальных систем. В разных обществах происходит формирование конгломерата, который Александр Зиновьев назвал «сверхвластью». Он писал: «В мире наступает постдемократическая эпоха. Не только в развивающихся, но и в развитых странах происходит ограничение гражданской демократии. Мир переходит от уровня общества к «сверхобществу». И, естественно, что качество влияния властного конгломерата на исторический процесс увеличилось. Зиновьев даже утверждает, что мы входим в эпоху «планируемой истории». Я уже вижу иронические улыбки на лицах читателей, но, тем не менее, сегодня моя задача – подлить масла в костер вашей фантазии. Если на секунду предположить, что эти утверждения небезосновательны, то можно представить себе, что «сверхвласти» может потребоваться научное понимание реальности, которое невозможно без понимания культурного кода своей страны. И если трезво посмотреть в лицо такой реальности, то можно сказать, что роль культурологии – помочь сверхвласти, если она осознает необходимость реформы национального сознания, дать ей инструмент анализа.

Я задаю себе вопрос, в отношении России – возможно ли выработать тот инструментарий, те методы, которые позволили бы внедрить в российское сознание хотя бы понятие Индивидуальной Анонимной Ответственности. С точки зрения психолога-бихевиориста, ответственность есть следствие страха нарушить закон, ибо его нарушение ведет к наказанию. Кто работал в США, знает, какой ужас вызывает у рядового американца звонок IRS (налоговой инспекции). Как ни парадоксально, но этот страх, этот сознательный отказ от нарушения закона и есть основа свободы. Ведь неважно, чего ты боишься – Божьей кары или государственного суда, важно, что ты не преступаешь закон – здесь и начинается свобода.

Я часто думаю о том, как много компонентов и как много веков требовалось истории, чтобы выковать ту или иную национальную этику или ментальность. Устойчивость этих формирований может быть сродни только устойчивости экосистемы. Экосистему резко нельзя изменить, её можно только разрушить. И в этом смысле требуются новые уровни познания или политики, чтобы пытаться воздействовать на такие тонкие и одновременно устойчивые формирования, как экосистема, или национальное сознание.

Попытки изменить национальную культуру при помощи политики грубой силы приводят к результату обратному – культура успешно сопротивляется. Это видно на примере Ирака и Афганистана. Я давно уже заявляю, что Буш-младший по праву может называться большевиком, потому что методы, которыми он пользовался, ничем не отличались от методов Сталина или Мао. Пытаться с помощью штыков и введения декретов изменить национальное сознание – наивно. Так же наивно, как сжигать деревянных идолов, чтобы обратить людей в другую веру, либо стричь бороды, чтобы сделать их европейцами. Эти механические способы сродни средневековой науке. Но мы живём сейчас в гораздо более удивительном мире, когда законы физики постоянно обогащаются, а законы механики, благодаря нанотехнологиям, открывают новые горизонты по использованию любых химических элементов, нарушая этим все привычные представления о физических свойствах этих элементов. Мы живём в то время, когда медицина стоит на пороге великих открытий – увеличения продолжительности жизни, а генетические открытия раскрывают новые тончайшие механизмы управления человеческим организмом и органической жизнью. Мы живём в такое время, когда начинаем понимать, что экология планеты – хрупкая, но могущественная структура – противостоит деятельности человека на Земле.

Но мы пока еще далеки от того, чтобы понимать, какие тонкие инструменты нелинейного мышления нужны нам, чтобы влиять на национальную культуру. Здесь приходит на ум одно высказывание культуролога Теодоре Москосо, который 20 лет работал в Латинской Америке (его процитировал в одной из своих книг Лоуренс Харрисон): «Случай Латинской Америки настолько сложен, из него так трудно найти выход, здесь так много горя и опасностей для людей и всего мира, что можно без преувеличения говорить о муках. Чем дольше я живу, тем больше понимаю: так же, как один человек не в состоянии спасти другого, если у того нет воли спастись самому, так и одна страна, движимая самыми благими намерениями, не может спасти другую, как бы она ни старалась, если у этой страны самой нет желания спасти себя».

У России пока не наблюдается желания спасать себя, мы ищем виноватых где угодно, только не в своей культуре. И такая грандиозная задача, как ИЗМЕНЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНОГО СОЗНАНИЯ, будет решена только, если политические, интеллектуальные и другие общественные лидеры России осознают, что ряд традиционных ценностей препятствует созданию общества, устремленного к демократии и социальной справедливости. Просто любые попытки реализовать эти рекомендации извне какими-то иностранными советчиками или государством обречены на неудачу.

У Эйнштейна как-то спросили, что помогло ему открыть революционные законы физики. «Это очень просто, – ответил ученый, – я просто прислушался к голосу природы». «Если бы это было просто, – возразили ему, – то многие были бы способны открыть теорию относительности». «Да, это так, – ответил Эйнштейн, – но у природы голос очень тихий, а у меня очень хороший слух…» Я жажду, чтобы у человечества появился этот абсолютный слух, который мог бы услышать вселенский шепот природы, сформировавшей все национальные особенности человечества. И если мы услышим этот голос, мы поймем, как помочь странам с инертным сознанием открыться для нового, для процветания и равноправия.

Назначение понятия «тезаурус» в понятийной системе гуманитарных наук, в частности социологии, выявляется тогда, когда необходимо отразить полноту некоторого знания (информации), существенного для некого субъекта по какому-либо основанию. Здесь сочетаются две важнейшие характеристики понятия: первая оставляет в тени, на периферии мыслительного акта измеряемые признаки информации (объем, мера) и обозначает лишь то, что информация полна, то есть по каким-то соображениям признана достаточной для каких-то целей. Полнота, таким образом, является здесь не количественной, а качественной характеристикой. В частных науках тезаурус может, разумеется, измеряться по определенным показателям (например, в информатике). Однако обобщенное понимание тезауруса предполагает, что не имеет значения, какими способами измеряется полнота знания, освоенного субъектом, важно лишь то, что ее наличие составляет атрибут тезауруса.

Вторая характеристика находится в зоне ценностей и ценностных ориентаций. Существенность того знания, которое составляет тезаурус, предопределена субъектом — его целями, потребностями, интересами, установками. В целом можно сказать, что там, где о знании может быть как необходимый сформулирован тезис относительно его (знания) полноты и существенности для субъекта, мы имеем дело с какими-либо тезаурусами.

Общей для понятия «тезаурус» в различных сферах гуманитарного знания может быть признана также такая характеристика, как систематичность. Разумеется, тезаурус, как и любой объект действительности, может быть представлен в виде системы. Но когда мы говорим о систематичности как его свойстве, то имеем в виду нечто другое. Тезаурус систематичен в том смысле, что самую разнообразную информацию подвергает систематизации по какому-то определенному основанию, выстраивая иерархическую структуру знания. Он систематичен в том смысле, что систематизировать информацию — и есть его важнейшая задача. Весь вопрос, в каком направлении происходит эта систематизация. Здесь специфика тезауруса проявляется наиболее ярко: систематизация данных в тезаурусе строится не от общего к частному, а от своего к чужому. Свое выступает заместителем общего. Реальное общее встраивается в виртуальное свое, занимая в структуре тезауруса место частного. Все новое для того, чтобы занять определенное место в тезаурусе, должно быть в той или иной мере освоено (буквально: сделано своим). В этом отличие тезаурусной иерархии знаний от структуры научного знания.

В литературе встречается представление о разделении своего и чужого как свойства или порождения локальных культур. На это обстоятельство, в частности, обращает внимание В. М. Межуев, который отмечает, что этническая культура подобна натуральному (но только духовному) хозяйству своей самодостаточностью: «Принципом ее существования является изоляционизм, резкое противопоставление “своего” и “чужого” (только свое считается нормой и ценностью), обостренная вражда и неприязнь ко всему, что выходит за границы собственного мира. “Чужак” здесь почти что враг, а чужие обряды и обычаи воспринимаются как нелепые и достойные насмешки»[2]. Такого рода культурные феномены, без сомнения, имели место в прошлом, имеют место и сейчас, но противопоставление своего и чужого не принадлежит только традиционному обществу, это универсальный способ ценностной типизации.

Деление на свое и чужое может сопровождаться толерантностью к несходным мнениям, открытостью к другим культурам, сама граница своего и чужого подвижна. И именно в этом аспекте тезаурусная организация знания рассматривается нами как отличающаяся по своим системообразующему основанию от объектной организации знания.

Почему возникает потребность в такой смене основания системы? Она появляется в силу основного назначения тезауруса для субъекта — ориентировать его в окружающей среде и обеспечивать таким образом жизнеспособность субъекта. Тезаурус и выражает ту сторону всякого знания, освоенного субъектом, которая состоит в его (знания) способности применяться субъектом для того, чтобы наилучшим образом сориентироваться в окружающем мире как на уровне повседневности частной жизни отдельного человека, так и на уровне великих событий мировой истории. Такая ориентация вовсе не сводится к адаптационной стратегии. Напротив, важным механизмом ориентации является творчество, эксперимент, дестандартизация. Творческое начало в тезаурусах представлено неравномерно, но оно — непременный компонент конструирования реальности и разрешения конкретных ситуаций. Очевидна роль творчества в тезаурусах писателей, ученых, режиссеров, дизайнеров и других людей так называемых творческих специальностей. Но не меньше творческих задач приходится решать, например, столяру. Здесь существенны не объем и масштабность творческих задач, а само наличие творческого элемента в ориентационных действиях.

Полнота, существенность, систематичность и ориентирующее назначение составляют четыре базовые характеристики тезауруса. Пятую — противоречащую им и одновременно их дополняющую — составляет такое свойство тезауруса, как избыточность. Избыточность в данном случае означает наличие в тезаурусе таких знаний, которые не предназначены непосредственно для ориентации в жизненном мире. Собственно, и опосредованную связь с какой-либо прагматической целью уловить бывает крайне сложно и вряд ли необходимо, поскольку назначение такой информации как раз в том и состоит, что человек — существо непостоянное (У. Шекспир). Впрочем, и человеческие общности могли бы характеризоваться так же. Избыточность как свойство тезауруса выступает как своего рода защитный механизм от застоя и его неизменного следствия — деградации. Возможность сочетать в ориентационном комплексе полноту (достаточность) знаний, составляющих тезаурус, с лишними знаниями в смысле их избытка для целей ориентации субъекта в окружающей среде предопределяет вариативность многого в поведении и размышлениях людей, готовит почву для проявлений любопытства, легкомыслия, романтизма и т. п. В любви и дружбе это свойство тезауруса получает широкий простор для развития, оно в полном смысле слова расцветает. В функциональном отношении оно, так сказать, ортогонально четырем другим основным свойствам тезауруса, оно если не антисистемно, то по крайней мере несистемно, хотя находится с системой в одном поле и связано множеством взаимопереходов. Оно придает живость, динамику тезаурусу и делает его менее предсказуемым и потому более загадочным и интересным.

В наиболее общем виде тезаурус может быть определен как полный систематизированный свод освоенных социальным субъектом знаний, существенных для него как средство ориентации в окружающей среде, а сверх этого также знаний, которые непосредственно не связаны с ориентационной функцией, но расширяют понимание субъектом себя и мира, дают импульсы для радостной, интересной, многообразной жизни. Тезаурусы, таким образом, представляют собой субъектно организованное гуманитарное знание.

Возможно, такое определение в некоторых его частях не кажется достаточно строгим, но оно позволяет прояснить суть тезаурусного подхода к изучению действительности и, как следствие этого, показать его связь с социальными идеями, получившими распространение в ХХ — начале XXI века. Среди этих идей — габитус Пьера Бурдьё, структурация Энтони Гидденса, фреймы Ирвинга Гофмана и ряд других, пришедших из социальной мысли Запада. Но в некотором роде увлечение в новейшей российской социологии западными теориями делает наше знание о нашем обществе неточным: работает тезаурусный принцип переструктурирования действительности по меркам социального субъекта. Признавая значимость тех обобщений, которые в социологию пришли с Запада, мы все же не считали бы тезаурусную концепцию достаточно эвристичной для анализа российских социальных и культурных реалий, если бы она не имела параллелей с оригинальными идеями тех отечественных ученых нашего времени, которые обладают высокой степенью независимости и смелости суждений и талантом концептуализации в сфере гуманитарного знания.

Виднейшей фигурой в числе таких ученых является Александр Александрович Зиновьев, выдающийся русский философ, социолог, писатель. И в его идее человейника мы находим важную опору для развития тезаурусной концепции.

«Человейник» — одно из тех понятий-метафор, введенных А. А. Зиновьевым, которые придают его социологической концепции неповторимость. Многообразные таланты автора наложили отпечаток на понятийную систему его логической социологии и предопределили, с одной стороны, поворот Зиновьева к теоретическим конструкциям, которые, казалось бы, давно ушли в область истории науки (органицизм и др.)[3], а с другой, разработку новых тем или новых аспектов тем гуманитарных наук, которые в итоге составили теорию общества с высоким прогностическим потенциалом и в то же время далекую от концептуальных схем и понятийных систем современной социологии, несущей на себе явные следы трактовок мира в категориях западной его версии.

Социологическая концепция А. А. Зиновьева — плод его многолетних размышлений, анализа социальной реальности, понимания человека в обществе. Окончательную форму она приобрела в последние шесть лет его жизни — в период работы в Московском гуманитарном университете, где Александр Александрович вел занятия в Школе Зиновьева. По материалам читавшегося в МосГУ курса А. А. Зиновьев подготовил и опубликовал (в двух изданиях) свою «Логическую социологию», ее темы вошли и в «Фактор понимания». Ранее оформившееся в рамках зиновьевского учения об обществе понятие «человейник» здесь раскрыто в его главных характеристиках. Автор иногда оговаривает соответствие своего авторского понятия «человейник» принятому в гуманитарных науках понятию общества[4], но это делается скорее для простоты понимания предмета разговора. В «Логической социологии» и «Факторе понимания» он подчеркивает, что объединениями людей такого типа, которые он называет человейником, являются не все человеческие объединения. Признаки человейника, по Зиновьеву, таковы:

а) члены человейника живут совместно исторической жизнью, воспроизводя себе подобных людей;

б) вступая в регулярные связи с другими членами человейника, они живут как целое;

в) в составе целого их характеризует разделение функций и, соответственно, различие занимаемых позиций (частью — идущих от природных различий, но прежде всего в силу условий человейника); совместными усилиями члены человейника обеспечивают его самосохранение;

г) человейник занимает и использует определенное пространство, в пределах которого обладает автономией внутренней жизни, которую поддерживает и защищает от внешних угроз;

д) человейник обладает внутренней идентификацией, то есть «его члены осознают себя в качестве таковых, а другие его члены признают их в качестве своих», а также внешней идентификацией, то есть «люди, не принадлежащие к нему, но как-то сталкивающиеся с ним, признают его в качестве объединения, к которому они не принадлежат, а члены человейника осознают их как чужих»[5].

Ориентационный комплекс, представленный в пункте «д», содержит прямую параллель с тезаурусной концепцией. Однако было бы недостаточным утверждать лишь это, особенно с учетом того, что человейник у Зиновьева не только понятие (каковым оно предстает прежде всего в «Логической социологии» и затем в «Факторе понимания», но и концепт, что особенно заметно в зиновьевском научно-художественном творчестве. Человейник оказывается богат смыслами, которые выдвигаются на передний план там и тогда, где и когда наступает их час. Обратим внимание: когда у Зиновьева в его научных трудах и повестях появляется слово «человейник», то это не просто сращение «человека» и «муравейника» — достаточно естественная связь по аналогии, часто применяемая на бытовом уровне. Придавая неологизму понятийный (а мы бы еще раз уточнили — концептный) характер, Зиновьев закрепляет за ним смысл, который разрушает естественную аналогию. В «Глобальном человейнике» (социологически-футурологической повести, по определению автора) Зиновьев пишет: «…наш человейник отличается от муравейника тем (среди прочих признаков), что в нем во всех частях, во всех сферах, во всех разрезах, во всех подразделениях, на всех уровнях структуры, всегда и во всем идет ожесточенная борьба между “человьями”, прикрываемая и сдерживаемая, но одновременно обнажаемая и поощряемая всеми достижениями цивилизации»[6]. Не без сарказма Зиновьев замечает (глядя глазами героя повести из будущего), что ученые доказали большую устойчивость общества врагов, соблюдающих правила вражды, в сравнении с обществом друзей, нарушающих правила дружбы.

Можно было бы возвести этот дополнительный оттенок человейника в гоббсовскому «человек человеку волк» либо рассмотреть в ряду концепций ХХ века (от агрессивных концепций геополитики до соответствующих аспектов теорий повседневности[7]), но этим суть зиновьевской теории общества не становилась бы яснее, а обращение к идее «человейника» в связи с тезаурусным подходом было бы и вовсе непонятным.

Выделим основные позиции социально-философской и социологической теории Зиновьева, непосредственно относящиеся к проблематике, которая имеет значение и для тезаурусной концепции.

1. Проблема исходных элементов бытия человека. Особенность трактовки Зиновьевым сущностей, составляющих краеугольные камни человеческого бытия, состоит в том, что он видит в них не высшие истины, требующие и заслуживающие постижения как того, что должно прояснить смысл жизни, а, напротив, простые, примитивные и даже пустые основания, которым сложность и краски видимого бытия придает их нагромождение, комбинаторика. Зиновьев устами героя «Глобального человейника» утверждает, что чем пустее и примитивнее эти конечные элементы некой подлинности, тем грандиознее и ярче вырастающая на их основе видимая цивилизация. «Подлинность, скрывающаяся за видимым спектаклем бытия, оказывается ничуть не подлиннее самой видимости. Видимость отбросила подлинность куда-то на задворки бытия, завоевав статус подлинности. И наоборот, чем грандиознее и ярче становится видимая оболочка нашей цивилизации, тем серее, пустее и ничтожнее становятся ее основания»[8].

Оставим в стороне авторскую дистопическую[9] установку и отнесемся к зиновьевскому размышлению как к констатации закономерностей, свойственных человеческому способу восприятия действительности и более того — ее конструированию в формах знания (то есть переведем обсуждение в русло тезаурусной тематики). В этом случае мы увидим каркас тезауруса как довольно примитивную в своей простоте дихотомию «свой-чужой», способную, разумеется, обрастать усложненными формами знаниевой дифференциации и многослойной, многокрасочной, многозначной картиной мира. Но это усложнение формы, во-первых, не мешает первоэлементам тезауруса оставаться тривиальными, во-вторых, означает, что при определенных обстоятельствах (в рамках определенных событий) усложненные формы освобождаются от флера культуры (образованности, интеллигентности, высокого художественного вкуса и т. д.) и выступают наружу в неприглядном виде грубости, цинизма, пошлости и т. д. Если принять трактовку сущностных оснований человеческого бытия за исходную, образование и распадение тезаурусных конструкций оставят намного меньше неясностей.

2. Проблема внутреннего мира человека. Парадоксальным образом переосмысливается Зиновьевым и проблема внутреннего мира человека, которая возвышается, так сказать, алтарем гуманитаристики: к ней в конечном счете направлены поиски таинств человеческой души и оснований человеческого духа. Зиновьев же с безжалостностью мизантропа утверждает: «Наш мир есть мир величин, причем — величин огромных. Отдельный человек с его индивидуальной судьбой исчезает в этих величинах как безликая единичка не просто в нашем субъективном восприятии и описании реальности, а фактически, в самой объективной реальности. Тут не индивидуальные личности складываются в большие величины — в тысячи, миллионы и миллиарды, а безликие величины распадаются на столь же безликие единички. Личностей тут вообще нет»[10]. С точки зрения тезаурусной концепции аргументация этого тезиса Зиновьева, представленная в «Глобальном человейнике», заслуживает особого внимания, поскольку она приоткрывает завесу над действительным строем тезаурусных конструкций, освоенных в массах людей.

Зиновьев устами Ала, центрального персонажа «Глобального человейника», отражающего авторский взгляд на мир, замечает: «Когда мыслители пишут и говорят о внутреннем мире человека, то сыплются имена Аристотеля, Платона, Леонардо да Винчи, Микеланджело, Рафаэля, Гойи, Данте, Рабле, Шекспира, Бальзака, Достоевского, Толстого, Моцарта, Бетховена, Канта, Гегеля, Ньютона, Кампанеллы, Руссо и т. д. и т. п. Потом в ход идет статистика — сколько выпускается книг, фильмов, видеокассет и т. д., сколько имеется писателей, художников, артистов, музыкантов, ученых, профессоров и т. д. Создается впечатление, будто каждый человек таит в себе все эти духовные богатства и является потенциально Аристотелем, Платоном, Шекспиром, Данте, Достоевским и т. д. Но вот анализ “овеществленных душ” миллионов образованных и культурных людей показал, что 95 процентов из них потребляло продукты духовного производства вообще без единой мысли в голове, а у 5 процентов еле шевелились мыслишки, да и то такие, каких они не высказывали вслух… Наш мозг развивался вовсе не для создания богатств внутреннего мира, а лишь для борьбы за богатства мира внешнего»[11]. Демистификация человеческого знания существенна для теоретического осмысления тезауруса, который лишь в аспекте субъектной культурологии может ассоциироваться с миром высших достижений человеческого творчества. В сфере обыденности, повседневности было бы большим преувеличением возлагать на «среднего человека» ответственность за культурную неразвитость и духовное убожество. Сама идея неразвитости и убожества может обсуждаться только в условиях известного консенсуса относительно культурной нормы, а точнее — императивного характера социальной нормы относительно культурного эталона личности. По большей части такого рода императивы — порождение тоталитарных тенденций в государстве и обществе, и лишь в некоторых сферах (в частности, в образовании, профессиональной подготовке специалистов) они приемлемы и имеют практический смысл.Собственно, сама постановка данного вопроса исторически изменилась, и парадокс внутреннего мира человека, вскрываемый Зиновьевым, стал актуален в отношении людских масс (а не отдельных сословий) относительно недавно. Русский философ отмечает: проблема человека как личности выдвинулась как проблема социальная со второй половины ХХ века, поскольку именно тогда впервые появилась возможность для формирования людей как индивидуализированных личностей не в порядке исключения, а в массовых масштабах. Но, добавляет Зиновьев, одновременно вступили в силу факторы, исключающие реализацию этой возможности. С одной стороны, у отдельных народов «Я» стало играть заметную роль в их менталитете и в итоге возникла Я-цивилизация, которая развила сверх всякой меры самомнение людей и потребность у них становиться индивидуализированными личностями. С другой, таковая потребность самим фактом множественности испытывающих ее людей «исключает возможность удовлетворения этой потребности для подавляющего большинства из них»[12].

3. Проблема переконструирования людьми условий своего бытия. Зиновьев утверждает, что «люди сами в какой-то мере приспосабливают условия своего бытия к своим качествам, — люди определенного типа создают соответствующий их характеру тип СО[13] (социального строя). Тут зависимость двусторонняя»[14]. Это утверждение только по видимости легко принять, и Зиновьев подчеркивает, что оно не только не общепризнано, а общеотвергнуто: «Признание роли человеческого фактора в формировании и развитии социальных систем является табу и расценивается как расизм»[15]. Иными словами, Зиновьев отвергает идею социального порядка как строительство универсальной формы, в идеале соответствующей любому народу, любому «Мы». В своем роде утверждение русского социолога есть аналогия гипотезы Сепира-Уорфа, представленной не в лингвистической, а в социально-философской своей ипостаси. Если верно, что средства языка предопределяют для его носителя границы и каналы восприятия мира, то верно и то, что накопленный народами опыт социальной и культурной жизни задает схемы восприятия и освоения окружающего мира. Собственно, в этом же духе строятся теория фреймов И. Гофмана, теория структурации Э. Гидденса, теория габитуса П. Бурдьё и др. Особенность взгляда Зиновьева состоит в том, что свое понимание вопроса он связывает с динамикой образования и распада «Мы» как результата длительной социобиологической эволюции. «В этом процессе происходило одновременно распадение первичного «Мы — Я» на множество «Я» и образование нитей, связывающих их в «Мы». У различных народов развивались различные формы «Я» и «Мы», а также различные формы их взаимоотношений»[16]. Наиболее существенно то, что в этом процессе за человеком остается активная функция воздействия на создания других, что в западной социологии обычно оказывается на заднем плане. По Зиновьеву, «человек должен чувствовать, что он занимает определенное место в сознании других людей, причем место, с его точки зрения, адекватное его собственным представлениям о себе. Он должен ощущать, что он не является излишним, что другие не являются полностью индифферентными к нему. И он сам должен ощущать потребность в других людях. Последние должны занимать адекватное место в его сознании»[17]. Это положение Зиновьев рассматривает в качестве закона, причем закона, наиболее очевидного и осознаваемого в таком качестве. В этом взаимодействии с другими субъект и производит переструктурирование действительности. Если у Бергера и Лукмана социальное конструирование реальности это прежде всего ментальный процесс и особое знание о реальности, то у Зиновьева речь идет и о самой реальности как таковой, переструктурирование которой под воздействием субъекта происходит не только в его голове, но и объективно.

Собственно, и ментальная сфера у Зиновьева понимается достаточно широко, чтобы захватывать и этот объективный аспект мира. Функции менталитетной сферы Зиновьев классифицирует, выделяя три главных: 1) разработка, хранение и навязывание людям определенного мировоззрения и определенной системы ценностей (оценок); 2) вовлечение людей в определенные действия, касающиеся их сознания, принуждение к этим действиям; 3) контроль за мыслями и чувствами людей и организация их на такой контроль в отношении друг друга»[18]. Назначение менталитетной сферы русскому мыслителю видится в том, чтобы контролировать и регулировать внешние влияния, ограничивать или вообще исключать их. «Насколько это удается практически, настолько это характеризует степень эффективности ментальной сферы»[19].

Зиновьевский человейник — экзотичен только в первый момент, в его более детальной разработке обнаруживаются свойства, которые хорошо объясняют многообразие проявлений общественных свойств людей, причем не только (и не столько) на уровне повседневных контактов узкого круга лиц, но и на маркосоциальном уровне, и на уровне оценки свойств и процессов в сверхобществах. Для тезаурусной концепции существенны позиции Зиновьева относительно обозначенных выше тем. Возможно, более всего учет зиновьевских идей важен при трактовке тезаурусного подхода как субъектной культурологии, где предстоит на теоретическом уровне преодолеть диссонанс между шедеврами культуры и высшими достижениями человеческого духа, с одной стороны, и ничтожностью культурного бытия множества людей, с другой.

[1] См.: Луков Вал. А., Луков Вл. А. Тезаурусный подход в гуманитарных науках // Знание. Понимание. Умение. 2004. №1. С. 93–100; Они же. Гуманитарное знание: тезаурусный подход // Вестник Международной Академии Наук (Русская секция). 2006. №1. С. 69–74; Гуманитарное знание: тенденции развития в XXI веке. В честь 70-летия Игоря Михайловича Ильинского / под общ. ред. Вал. А. Лукова. М.: Изд-во Нац. ин-та бизнеса, 2006.
[2] Межуев В. М. Философия культуры: Эпоха классики. 2-е изд. М.: Изд-во Моск. гуманит. ун-та, 2003. С. 33.
[3] Мы подробнее характеризуем эту сторону научного творчества А. А. Зиновьева в выступлении на «круглом столе» «Александр Зиновьев: мыслитель и человек» (Вопросы философии. 2007. №4. С. 56–59) и на заседании Русского интеллектуального клуба, посвященном памяти А. А. Зиновьева (Русский интеллектуальный клуб: Стеногр. заседаний и др. материалы. Кн. 5 / под ред. И. М. Ильинского. М.: Социум, 2007. С. 204–207).
[4] См., например: Зиновьев А. А. Фактор понимания. М.: Алгоритм; ЭКСМО, 2006. С. 221.
[5] Зиновьев А. А. Фактор понимания. С. 200. См. также: Зиновьев А. А. Логическая социология. 2-е изд., испр. и доп. М.: Изд-во Моск. гуманит. ун-та, 2003. С. 54–55.
[6] Зиновьев А. А. Глобальный человейник. М.: Алгоритм; ЭКСМО, 2006. С. 19–20.
[7] Например, у Бурдьё говорится о «коллективной повседневной борьбе» (Бурдьё П. Начала. Choses dites: Пер. с фр. Н. А. Шматко. M.: Socio-Logos, 1994. С. 185).
[8] Зиновьев А. А. Глобальный человейник. С. 290.
[9] Дистопии выводят образ будущего не из отрицательных последствий для человека идеальной социальной организации, а из негативных тенденций, обнаруживаемых сегодня: экологического кризиса, преступности, войн, биологической и психической деградации человека под воздействием наркотиков и т. д. В таком дистопическом духе предстает мир середины XXI века в «Глобальном человеке» Зиновьева.
[10] Зиновьев А. А. Глобальный человейник. С. 45.
[11] Зиновьев А. А. Глобальный человейник. С. 35.
[12] Зиновьев А. А. Глобальный человейник. С. 41–42.
[13] Под аббревиатурой СО Зиновьев имеет в виду социальную организацию (Зиновьев А. А. Фактор понимания. С. 219).
[14] Зиновьев А. А. Фактор понимания. С. 227.
[15] Там же.
[16] Зиновьев А. А. Глобальный человейник. С. 346.
[17] Там же.
[18] Зиновьев А. А. Логическая социология. С. 116.
[19] Там же. С. 117.

Основоположники научного социализма полагали, что их наука, (которую, к слову сказать, невозможно определить иначе как только через имя одного из них), считали, что от старой философии остались только логика и теория познания и будто бы все содержание метафизики (учения о бытии) растворилось в специальных науках.
По словам авторитетного знатока (до последней строчки) философии Гегеля и учения Маркса, Герберта Маркузе :«Даже ранние сочинения Маркса не являются философскими. В них содержится отрицание философии, хотя и выраженное философским языком. Конечно, некоторые фундаментальные понятия, разработанные Гегелем, неожиданно дают о себе знать в процессе перехода от Гегеля к Марксу, однако подход к марксистской теории не должен сводиться к рассмотрению метаморфоз, которые претерпели старые философские категории. В теории Маркса любое понятие имеет принципиально иное основание, подобно тому, как любая новая теория и имеет новую концептуальную структуру, которую нельзя вывести из предшествующих теорий» (Г.Маркузе «Разум и революция». СПБ «Владимир Даль». 2000, с. 332)/

Примерно тоже можно сказать и о Зиновьеве. Даже ранние сочинения Александра Зиновьева не являются философскими. В них содержится отрицание марксистской–ленинской философии и издевательство над современными философами, особенно преподавателями философского факультета МГУ. Этот первый изустный, сократический период творчества Александра я называю Философским сатириконом. Зиновьев был неистощим на шутки и розыгрыши по адресу философии диалектического и исторического материализма, его творцов и ядовито против профессорского и аспирантского состава философского факультета МГУ. Послушать импровизированные коридорные мини-лекции Зиновьева сбегались студенты и аспиранты всех курсов, а то и преподаватели. В хохмах (любимое словечко Зиновьева) и прибаутках А.Зиновьева – студента первого курса – слушатели выклевывали зерна таких философских истин, каких им не приходилось слушать у профессоров.

Учиться Зиновьеву у преподавателей было нечему. Дело не только в том, что еще до Великой войны с гитлеризмом он успел окончить первый курс элитарного ИФЛИ, но и в том, что он еще до войны успел изучить и Канта, и Гегеля, и Маркса и ничего о них вразумительного от преподавателей услышать не мог. Их поверхностное знание корифеев философии Сашу удивляло и возмущало. Кого же они могли воспитать?

Попадались в нашей среде, конечно, люди вроде Учителя (имя собирательное). Но усилия их были тщетны. Либо о их результатах никто не хотел знать, либо они вынуждены были приписывать какому то другому (классикам марксизма, Канту, Гегелю, Кьеркегору, Чернышевскому, Бергсону, Сартру и т.д.). Из своих рядов философский ареопаг Философского факультета выдвинул аспиранта, потом профессора Барабанова. Его высказывания – сливки научности факультетской философии. На описании речений Барабанова Саша и оттачивал свое сатирическое перо.
Далее я привожу высказывания Барабанова в изложении Александра Зиновьева: «Моё отношение к коммунизму всегда было многоплановым. С одной стороны я готов вступить с ним в борьбу, ибо боюсь, что он скоро доразвивается до полнейшей отвратительности и тошнотворности. А с другой стороны, я готов за него сражаться, ибо боюсь, что если не он, то передовые и прогрессивные борцы придумают гадость еще похлеще этой. С ним худо, но без него еще хуже будет – вот в чем загвоздка. Дуболектика общественного развития такова, что если уж коммунизм появился, то все, что появится после него и вместо него, будет еще хуже. В осознании этого рокового обстоятельства и состоит глубочайшая трагедия мыслящих представителей моего поколения. Дело не в том, что мы не верим в коммунизм, и в том, что мы не верим в то, что его можно избежать или изобрести что-то получше» («Желтый дом», т.1,с.23. Lausanne Editions L’Age d’Homme 1980).

Зиновьев говорит с учителем: «Гвардию советской идеологии составляют философы. Учитель, с которым я иногда обсуждаю проблемы идиотологии (так я называю науку о советских философах) считает, что идиотология – единственная область науки, где диалектический метод чувствует себя на месте. Вот уж где все течет, все изменяется, все переходит в свою противоположность (как говорит Барабанов, противолапожность). Одного и того же философа можно отнести и к одноклеточным, и к червям, и к гадюкам. Вот, например, академик Фелькин. Вместе с Канарейкиным и Петиным зачинал культ Сталина. Посадили не одну сотню своих коллег и сослуживцев. По идее их надо было бы судить. Но они уцелели и даже возвысились. Почему? Да потому что по уровню интеллекта относится к одноклеточным, по изворотливости – к блохам, по аппетитам – к шакалам. А академик Канарейкин по подлости может быть причислен к гадюкам, а по способности впадать в слезливое состояние на марксистские темы их следует отнести к певчим птицам.

Не марксизм, не ленинизм, а сталинизм образует сущность советской философии, ибо сталинизм и есть та мышь, которую родила гора марксизма и ленинизма.» (с.42).

А вот о барабанизме, как четвертой составной части марксизма. Барабанизм существовал давно и процветал в Институте Философии, но название он получил «по имени старшего научного сотрудника нашего института, доктора философских наук Барабанова. Почему? Вовсе не потому, что Барабанов произносит чушь чаще, чем другие, или что его чушь чушистие чуши других. А потому, что он кроме этого ничего не произносит.
Заслуга Барабанова состоит в том, что он привел барабанизм в стройную систему и выделил его в особую часть марксизма.

Основные постулаты барабанизма: 1) марксизм, 2) лягавый марксизьм, Английские экономисты и Гегель разработали метод «восхождения от абстрактного к конкретному» для анализа сложных общественных систем. Маркс хорошо овладел этим методом. Ленин о нем уже не имел понятия. А при Сталине за него расстреляли бы. А ведь этот метод и был одним из проявлений диалектического метода мышления вообще. И без него в наших делах ничего толком не поймешь. Запутаешься в трех соснах. Действительно (и в этом прав Барабанов) :не марксизм, не ленинизм, а сталинизм образует сущность советской философии, ибо сталинизм и есть та мышь, которую родила гора марксизма и ленинизма. Барабанов продолжает: принципы марксизма – ленинизма сформулированы так, что их даже пересказать невозможно И снова Барабанов: один из слушателей Центральной Партийной школы (он, Барабанов) выбрал в качестве темы дипломной работы учение Спинозы о субстанции. Кто-то сказал ему, что Спиноза–еврей. Барабанов наложил в штаны,. Но в порядке самозащиты сослался на то, что Маркс тоже еврей. Тут вступает с хохмами Зиновьев: Маркс в отличие от некоторых этого не скрывал. Потом Маркс еврей лишь наполовину, к тому же отъявленный антисемит, называвший евреев не иначе как «грязными иудеями». Он даже хотел устроить еврейский погром Герцену, жившему неподалеку от него, да Энгельс отсоветовал. А при чем тут Энгельс, удивился Барабанов? Как же причем – удивился в свою очередь Зиновьев. Он же диссидент, а это значит переодетый еврей. А как же мне отказаться от Спинозы?–Очень просто. Скажи профессору словами чеховского героя : «Я вам не Спиноза какой-нибудь, чтоб ногами кренделя выделывать» – А Чехов правда так говорил? Ну я спасен. Барабанову принадлежат еще такие афоризмы: «Марксизм не догма, а руководство к бедствию» И другой вариант: «Марксизм не догма, а руководство к ней». Но не все так эстрадно было на философском факультете
Александр Зиновьев критически овладел диалектикой и Гегеля, и Маркса. Как и Маркс, он перешел от философии к социальной теории, но при этом не отбросил целиком философию, конденсируя ее в самобытной социальной философии.

Основоположники поспешили похоронить философию. Еще при их жизни и особенно после их смерти возникли десятки новых направлений и школ. Тем не менее, преждевременные «похороны» философии повлияли, как я думаю, на А.Зиновьева. Он отошел от метафизики, которую можно назвать сердцевиной философии, и целиком посвятил свое творчество логике в ее самых различных ипостасях: математической, многозначной и т д.
Еще студентом он создал собственную логическую концепцию и тогда же приобщил к своим открытиям способных парней философского факультета МГУ.

Среди них были такие незаурядные личности, как М.Мамардашвили и Г.Щедровицкий. В жанре сатиры «Зияющих высот» А.Зиновьев вывел Мамардашвили под именем «Мыслителя». Он не ошибся. Хотя в то время Мераб не одарил еще мир плодами своего интеллекта, работами о Канте, Декарте, Прусте, исследованиями топологии сознания, в коих запечатлел свое «мерабозрение». Мамардашвили разрабатывал науку о сознании, тогда как другой ученик А.Зиновьева Щедровицкий – науку мышления, которую он оторвал от сознания, относя сознание к человеку, а мышление, считая вне человека находящейся самостоятельной субстанцией. По Щедровицкому, не человек мыслит, а мышление мыслит через человека. И Мамардашвили, и Щедровицкий оказали заметное влияние на отечественную философию. Не следует заблуждаться, это было по сути дела влияние на философскую культуру не столько их самих, сколько их учителя А. Зиновьева, который сочетал в своих произведениях и критическую теорию сознания, и науку о мышлении. Я хорошо знал и Мамардашвили и Щедровицкого. Меня поражала начитанность Мераба. Он свободно знал, кроме грузинского и русского, немецкий, французский английский, итальянский. Мераб учил испанский на моих глазах в поезде по дороге в Дом Творчества художников в дормиторе, где койки наши стояли рядом–с испанскою книжкой он засыпал Кода в Москву приехал мой друг–Томас Мальдонадо, аргентинец многие годы живущий в Милане, я, казалось, бы мог разговаривать с ним по-испански, но желая удостовериться как хорошо знает Мераб итальянский и еще более желая познакомить двух замечательных людей, я напросился с Мальдонадо в гости к грузинскому Сократу. Меня поразила комнатка–пенал и поведение хозяина. Никакой показухи. При нас стер пыль с палированой поверхности стола и поставил на стол бутылку дешевого церковного вина и ничего больше. Уселись. И медленно, прерываясь раздумьями то одного, то другого зашагала беседа. Обоих интересовала топология сознания. Аргентинец более слушал. Говорил Мераб. Ему нравилось либо загадочно молчать, либо уж мылить, то вслух. По-итальянски говорил Мераб без сучка и задоринки.

С Щедровицким я сошелся ближе во ВНИИТЭ Я формировал лабораторию теорию дизайна–технической эстетики Мне нужны были методологи.. Я пригласил Георгия Петровича. памятуя его ученичество у Зиновьева в МГУ. Он попросил взять с собой еще четырех сотрудников. Начальство мне доверяло, ибо я был инициаторов возрождения дизайна в СССР–даже самый термин дизайн укоренился в языке с моей подачи Его начали употреблять к месту, а чаще не к месту Ни сам Щедровицкий, ни его команда ничего не слыхала о дизайне, не мыслила в нем ни бельмеса Но Щедровицкого это ни мало не смущало. Он полагал, что его метод схем и цифр есть отмычка всех возможных видов человеческой деятельности, всех наук и искусств. Уж если он пригодился в математике, то наверняка сработает и в дизайне. По каждому поводу и без повода Щедровицкий ссылался на Александра Зиновьева. Это меня подкупало. Каким же образом Щедровицкий узнал, что такое дизайн. Как всё другое к чему он приобщался, чтобы затем своим методологическим ключом открыть сезам дизайна. Щедровицкий пригласил меня к себе домой, включил громадный магнитофон и вместе со своим ученым адьютантом Генисаретским слушал мой безостановочный четырехчасовой рассказ об истории и теории дизайна. Это была моя история и моя теория дизаина, не заимствованная не из каких книг о дизайне, которых тогда и на русском и на английском языке было превеликое множество. Прошла всего неделя и Щедровицкий к немалому моему удивлению предложил прочитать доклад по истории и теории дизайна как результат своей собственной разработки. Это был, собственно мой рассказ под магнитофон, разукрашенный множеством схем начертанных мелом на грифельной доске. Я не возмутился плагиатом. Я же сам хотел, чтобы мое понимание дизайна стало всеобщим и безымянным. А Щедровицкий рассказывал обо всем энергично, выразительно, заразительно, Я сошелся с Георгием. Мы часто прогуливались по главной аллее ВСНХ, где расположен был наш институт, и неизменной темой наших разговоров был феномен Зиновьева. Щедровицкий поражался гениальности Александра Александровича, которому считал себя лично обязанным, но неизменно добавлял, что культуры у него маловато. Я возражал. Я-то знал, что читал Зиновьев. Западную поэзию он читал в подлинниках, а русскую наизусть от Державина и, русских стародавних песен бессчетно.

Из современников ценил Сельвинского, Есенина, Светлова. А любил самозабвенно Владимира Маяковского. Я уж не говорю о специальной философской и логической литературе, которую от Аристотеля до наших дней хранил он в памяти своей.

Мамардашвили обиделся на своего учителя Зиновьева за образ «мыслителя» в «Зияющих выстах», на коего некоторыми чертами он походил на прототип. Мераб действительно любил вкусно покушать (а кто не любит) и действительно любил красивых женщин, (а кто из сильных и одиноких мужчин их не любит) зато как он был заботлив, как умел красиво ухаживать Если мы втроем (третьим был Ю.Левада) шли на дружеские посиделки к двум прелестным женщинам–Инне Фиалковой и Кларе Ким–Мераб единственный приносил хороший букет цветов. Мераб был сдержан, мало разговорчив, Но философские дамы хотели знать последние философские новости А они были только у Мераба. Эти новости были всегда новостями его собственных размышлений или сиюминутных философских импровизации, глубоких и остроумных. Разговор неизменно заходил о Зиновьеве. Он многим был обязан Саше–и кандидатской и докторской диссертацией, ценил и любил его, но никогда не поступался своим достоинством. Новейшую западную литературу он знал превосходно. Может поэтому Мераб, как и Щедровицкий, сожалели об узком культурном кругозоре Зиновьева. И напрасно. Удостоверяю, :его начитанность было ошеломляющей. Он только никогда не кичился ею и избегал цитирование источников, когда можно было обойтись и без них. Я рассказал о двух наиболее самобытных учениках Зиновьева, которые создали собственные школы, чтобы читатель понял, как в рутинной атмосфере философского факультета МГУ, благодаря Александру Зиновьеву исподволь созревал истинно философский факультет. Далеко не всё заслуживало сатиры.

Сторонники учения Маркс и Энгельс, особенно в России, утверждали, что марксизм есть философия. При этом они не могли указать ни одного философского сочинения Маркса, кроме ранних «Философско-экономических рукописей», написанных еще до «Манифеста». На русском языке рукописи появились лишь в 60-х годах и породили безуспешные попытки найти чисто философским идеям Маркса место в целостном его учении. Правда, Маркса выручил Энгельс, которому принадлежат три философских произведения: «Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии», «Анти-Дюринг», «Диалектика природы». И хотя принято считать, что все, что написал Энгельс, есть выражение взглядов двоих, трудно предположить, чтобы Маркс подписался под «Диалектикой природы». Собственно говоря Маркс и Энгельс сами не повинны в том, что их возвращали в лоно философии – повинен Ленин, возведший их учение в ранг именно философии и притом высшей ступени ее развития. Догматическую форму философского учения диоскуров придал Сталин своим очерком «О диалектическом и историческом материализме». С тех пор невежественная книга Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» была объявлена Эверестом мировой философской мысли, а собственное философское сочинение генсека – победным флагом, водруженным на философской вершине. Социальный престиж философии при Сталине был очень высок. Скорее всего потому, что так называемая марксистко-ленинская философия была камуфляжем сталинской идеологии, хотя, впрочем, отождествление учения Маркса с идеологией никого не смущало.

Придаваясь логическим исследованиям, А. Зиновьев готовил философскую бомбу в виде ядра марксовой диалектики, взорвавшуюся на ученом совете философского факультета в 1954 г. (речь идет о диссертации А. Зиновьева «Восхождение от абстрактного к конкретному»). Только потому что философский синедрион ничего не понимал в предмете, исследованном А. Зиновьевым, его не посадили. «Восхождение»–это фундаментальное антисталинское исследование при жизни генсека писалось в тайне и распространялось его учениками – «новейшими перипатетиками». Защита «Восхождения» была событием не только в жизни философского факультета. Зал ученого совета, где проходила защита, не вмещал всех желающих. Многие приехали из других городов. Диссертация «как антимарксистская» была «завалена». Ее пришлось защищать дважды–еще раз на ученом совете факультета и затем в ВАКе, где Зиновьеву все-таки присудили кандидатскую степень. Вспоминаю, что провал на ученом совете переживался им и его учениками как триумф. И это был триумф. Ведь отклоняли «Восхождение» вяло, нехотя, через силу, а дискуссия была обстоятельной, длительной, непримиримой и для Зиновьева победной. Зиновьев держался спокойно, с достоинством, говорил свои обычным глуховатым голосом, не защищался, а нападал, выявляя невежество первосвященников марксизма-ленинизма, их незнание краеугольных методологических построений доктрины Маркса. Членов ученого совета охватила паника. Из судей защита превратила профессуру в подсудимых, привлеченных по статье идеологического пустозвонства, а для студенческой аудитории защита была ликбезом марксистской диалектики. Философские наставники Зиновьева усвоили как «отче наш» формулу Ленина – от живого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике. Для них движение мышления от живого созерцания означало движение от конкретного, а Зиновьев се перевернул. Докторам философии было невдомек, что у Зиновьева речь идет о конкретном в мышлении, а не в реальности, а в мышлении процесс познания начинается с выделения какой-то отдельной черты реального объекта, который не может не выступать в мышлении как абстракция. И от абстрактного в мышлении путем тонко разработанных Зиновьевым процедур перехода к конкретному в мышлении, путем накапливания этих приемов, связывания множества таких абстрактных определений и возникает конкретное знание реального объекта.

При понимании процесса познания по формуле Ленина – абстрактное мышление вообще элиминируется. Только благодаря применению метода восхождения от абстрактного к конкретному, к образованию конкретного знания как единству многоразличных определений переход человека к практике может быть эффективным. Так третируя философию, применяя изобретательно логический инструментарий, Зиновьев открыл, а точнее говоря создал тот последовательный ряд процедур (этапов), через которые проходит процесс познания. До Зиновьева никто из адептов гегелевско-марксовой диалектики не мог объяснить этот мыслительный процесс. Другой промыслитель, Э.Ильенков, торжествуя, удовлетворился открытием того, что у Маркса значило «абстрактное», а что «конкретное». Для той поры это было открытием. Ильенков был прирожденным мыслителем, хорошим человеком и добрым другом. Но ни чета Зиновьеву.

В созданной им науке о логическом интеллекте, которую он назвал «интеллектологией», А.А.Зиновьев объединил собственно логику (учение о мышлении) с онтологией (учением о бытии) и гносеологией (учением о познании). Для синтеза атомного ядра философии Зиновьев посчитал необходимым свести все проявления сознания к материальной основе. Он так и пишет: «Рассматривать человеческое сознание как особую идеальную (нематериальную) субстанцию, принципиально отличную от субстанции материальной, есть дань религиозному мракобесию и идеалистической философии, которые являются компонентом идеологической реакции, начавшейся в конце ХХ века с крахом советского коммунизма и порождающей тотальное помутнение умов… равное тотальному идеологическому оболваниванию людей» (с. 12). Сказано грозно, но не доказательно. А стиль ленинских ругательств по адресу Маха и Авенариуса, которых (как это доказал мне Зиновьев еще в 1947 г.) Ленин не знал. Или же ленинских замечаний на полях «Науки логики» Гегеля: «Боженьку жалко! Сволочь идеалистическая!».
К счастью совокупность собственных философских взглядов Зиновьева частично опровергает злополучные высказывания такого рода.

Вкладом А.Зиновьева в философию является логическое обоснование истинности философии и его методов. А.Зиновьев ставит логику впереди философии. Эту новацию можно считать переворотом в понимании соотношения философии и логики, в котором логика в прямом и переносном смысле превращается в царицу духовных знаний.

Логика прежде ютилась на задворках философских трактатов и факультетов. А Зиновьев вернул логике престиж первозначной духовной дисциплины – обязательной пропедевтике per se. Вот это новаторское общение :«Логическая обработка понятий и утверждений. отражающих диалектику бытия, устанавливает сферу применимости и уместности диалектики как учения, удовлетворяющего критерию научности. Диалектика как учение очевидным образом лишена смысла в математике и вообще в так называемых точных науках, в которых объекты создаются определениями понятий, но вполне правомерна в сфере эмпирических наук, объекты которых существуют независимо от исследователя и его понятий. Но даже в этой сфере далеко не всегда есть надобность в диалектике. Условия применимости диалектики оказались ограниченными самими ее понятиями, а надобность в ней – характером исследуемых объектов. Сфера социальных исследований является такой, да и то в ограниченном смысле» («Фактор понимания»,М.с. 91-92). А. Зиновьев по этой причине считает «Диалектику природы» заблуждением соратника Маркса. Собственно, негативное отношение к знаменитой книге сложилось задолго до Зиновьева и было принято в старой марксистской литературе.

Но справедливо ли оно? Сомнительно ограничение сферы действия законов диалектики только общественной жизнью. в свете новейших открытий астрономии.

Заслуживало бы внимания то обстоятельство, что Сталин исключил «отрицание отрицания» из законов диалектики. Почему он так поступил. Случайно ли? Думаю, что нет. Сталин не допускал возможности возврата к капитализму после отрицания капитализма победившим социализмом, а возврат тем не менее произошел, причем на протяжении жизни всего одного поколения. В данном случае как раз и сработал закон отрицания отрицания. Он неоднократно срабатывал и прежде. В политике этот возврат Сталина, в одном отношении, к Николаю I, в другом, к Ивану Грозному. Без закона отрицания отрицания необъяснимо действие закона борьбы противоположностей. Без него провисает возврат к коммунизму первохристианства, к обществу «эссеев», осуждение Христом частной собственности и возврат к ней современных опереточных отцов церкви и рвущейся к изобильному потреблению христианской паствы.

Логика как критерий истинности основополагающих философских понятий проста и доступна Зиновьев это продемонстрировал на примере определения понятия материи. Философствующие индивиды могут негодовать, но они не в силах возразить логическим суждениям автора «Зияющих высот»: «Все известные мне философские онтологические учения, включая диалектический материализм, не истинны и не ложны, поскольку фигурирующие в них языковые выражения не определены в соответствии с правилами логики. Они просто бессмысленны. Возьмем слово «материя», являющееся своего рода божком марксизма (точнее – Ленина. – К.К.). Общеизвестно определение материи, приписываемое Ленину и считавшееся вершиной философской премудрости. Вот оно: «материя есть объективная реальность, существующая вне нас, независимо от нас и данная нам в ощущениях». Согласно правилам логики, определение такого типа разделяется на определяющую часть, в которую входит определяемый термин (в данном случае слово «материя») и определяющая часть, в которую входят термины, смысл которых должен быть известен (и понятен!) до построения определения и независимо от него. В данном случае в определяющую часть входит выражение «объективная реальность» (родовой термин) и «данное нам в ощущениях» (видовой термин). А что такое объективная реальность? Думаете это понятнее, чем материя? Попробуйте найди ей мало-мальски вразумительной определение. Вы сами убедитесь в том, что тут ясности ничуть не больше, чем в отношении материи. Одна неясность заменяется другой и создается иллюзия понимания» (там же,с. 122-123).

А. Зиновьев показывает полную беспомощность ленинцев дать вразумительное определение и понятия объективной реальности. «Объективизация субъективного и субъективизация объективного суть обычные явления даже в реальных науках»,–пишет Зиновьев,–не говоря уже о том, что творится вне ее» (там же с,. 125).

Но ведь этот двусторонний процесс объективизации и субъективизации был бы невозможен без признания самостоятельной сферы идеального. Настаивая на приоритете логики в делах мышления, Зиновьев декларирует: «Диалектический подход к явлениям бытия не означает будто при этом теряют силы законы логики» (там же с,. 151).

А что касается самой диалектики, то о ней прозвучала зиновьевская инвектива: «То трюкачество с диалектикой (А.Зиновьев в данном случае употреблял в насмешку слово «дуболектика» К.К.), которое имело место в прошлом., сейчас его почти нет, поскольку диалектику вообще отбросили вместе с марксистской идеологией, что было связано с логической безграмотностью и помутнением умов» (там же с,. 151).

Считая, что диалектика поглощается логической методологией, Зиновьев тем не менее выступает как страх диалектики: Достойно уважения его признание:«Я считаю своим долгом, однако, упоминать о диалектике, поскольку она была и является реальным фактором человеческого интеллекта» (с. 151-152).

Казалось бы в этой связи он воздаст должное своим учителя диалектики Гегелю и Марксу, на деле он скорее развенчивает их: «Гегель, который сделал самый значительный вклад в диалектику, мистифицировал ее в большей мере, чем кто-нибудь другой. Он ограничил число законов диалектики несколькими, перечисление Сталиным, что и стало основным содержанием текстов на эту тему. Маркс взял диалектику на вооружение в своих сочинениях и несколько рационализировал ее (так Зиновьев объясняет то, что Маркс высвободил диалектику из идеалистической системы Гегеля и поставил диалектику с головы на ноги. – К.К.), но он (Маркс) не дал ее систематического построения, ограничившись отдельными разрозненными замечаниями» (там же с,. 165). Систематического построения, как Гегель, действительно, не дал. Но только логика «Капитало» позволила Зиновьеву «расшифровать» диалектику восхождения от абстрактного к конкретному. Этим А.Зиновьев не ограничился
Зиновьев сообщил первотолчок развитию советской конкретной социологии, но очень скоро ему самому пришлось бороться с порожденной ею таблицеманией. Преклонение конкретной социологии перед цифирью Зиновьев назвал «террором эмпиризма». А. Зиновьев считал, что с 70-х годов у нас началась буквальная «оргия величин», эпоха количественного взгляда на социальные явления «Изобилие величин стало не столько средством достижения истины, сколько средством достижения ее сокрытия» (там же с,. 169). Это замечание А. Зиновьева сохраняет свою актуальность по сию пору. И боюсь, буйство величин в социологии еще не скоро прекратится, потому что теоретической социологии у нас нет. Единственная теоретическая социология – это та, которую создал А.А.Зиновьев. Ее он назвал «логической социологией». Она еще не успела стать достоянием профессиональных социологов. Открещиваясь от Маркса, отечественные социологи пробавляются тем, что через черный ход своих писаний протаскивают крохи марксовых мыслей об устройстве общественной жизни – больше они ничем не располагают.

Но являются ли философские и социологические взгляды Маркса научными. Зиновьев уверен, что нет: «Один из самых выдающихся умов в истории человечества – Маркс – создал в общем и целом величайшую в истории нерелигиозную идеологию, а не науку, хотя стремился к научному пониманию общества и был убежден, что создал именно таковое. Сколько лет марксизм превозносился как самая что ни на есть подлинная наука об обществе. Сколько миллионов людей было в этом убеждено и все еще убеждено» (там же с,. 171-172).

Два соображения вызывают эти рассуждения. 1. Само понятие «идеология» у Зиновьева не определено. Оно многозначно. Далее не выяснено, возможна ли чтобы научная идеология, не содержало бы как марксово учение (при допущении, что оно идеологическое по преимуществу) значительных блоков научности? 2. Понятие «идеология» не есть ругательство, статус идеологии не менее высок, чем статус науки, просто он иной. Для существования общества идеология не менее важна, чем наука, а в иные периоды более важна, чем наука (кстати говоря, мысль о социальной равноценности идеологии и науки для функционирования социума принадлежит самому Зиновьеву). Автор «Фактора понимания» полагает, «что именно классовая позиция Маркса была одной из причин сбивших его с научного подхода к обществу и к социальной эволюции на идеологический» (там же с,. 173).

Не наоборот ли? Только став выразителем интересов римского пролетариата, труждающихся и обремененных, Христос смог создать учение, имеющее общечеловеческое и всемирное значение. Ибо только люди, принадлежащие к классу, лишенному общечеловеческих условий существования, в своем деятельном стремлении снять это исторически возникшее отчуждение восстанавливают не только свою человечность, но и человечность своих эксплуататоров, односторонность которых навязывается им необходимость быть господами, угнетателями. Сохранять объективность, принимая классовую структуру общества как незыблемую, одинаково оберегая интересы противоборствующих классов, ради того чтобы добиться научности неизбежно превращает такую научность в идеологию господствующего класса. Рассматривая философский смысл классовой позиции Маркса и Энгельса, сознательно ставших на сторону «труждающихся и обремененных» в XIX в. В Западной Европе можно сказать, что она была тогда единственно возможной научной и общечеловеческой, ибо тогда рабочий класс был, «философски оценивая исторический процесс», олицетворением того «второго отрицания», которое доводит диалектический процесс до завершения, т.е. до отрицания отрицания, восстанавливающего полноту и полноценность человечности во всех классовых обществах. Маркс и Энгельс потому и заложили фундамент науки о социализме и коммунизме, что отказались от классового нейтрализма и усмотрели нерасторжимую связь интересов труждающихся и обремененных с общечеловеческими интересами. Оба они были противниками идеологии,–превратного извращенного сознания и утопизма как его разновидности. Верно, что они не создали социологии как систематической, отпочковавшейся от философии науки об обществе, как это сделал их современник «отец социологии» Огюст Конт. Но как доказали многие исследователи, если в социологии Дюргейма, Вебера, Парсонса – этих признанных корифеев, есть что-нибудь научное, то лишь потому что они заимствовали многое у Маркса и Энгельса. А когда социология Конта и его последователей входила в практику общественной жизни, то она становилась идеологической и в лучшем случае оплодотворяла вакханалию цифр конкретной социологии. В результате общество осталось без социологии как науки со своими особыми законами. Общественный запрос на теоретическую социологию удовлетворил А.Зиновьев. Он создал общую и частную теории социологии, избавив исследователей жизни общества от террора эмпиризма. Общая теория относится ко всему миру, частная теория – к советскому коммунизму. Свою коронную теорию Зиновьев создавал в стороне от контовской и парсонской традиции. Зиновьев назвал свою социологию «логической социологией», которую он разработал на основании результатов собственных исследований в логике и методологии науки. Едва ли не самым интересным и ценным требованием к новой социологической теории, которое выдвигает ее создатель, состоит в том, чтобы «логическая социология была наукой не описательной, а изобретательной» (там же с,. 176). Такой она и стала под пером А. Зиновьева. Аналогом логической социологии в искусстве является творчество художественного авангарда начала ХХ вв. – творчество Пикассо, Клея, Магрита, Апполинера, Кафки, Шенберга, Маллера на Западе и Филонова, Татлина, Маяковского, Хлебникова, Платонова. Шостаковича в России. Искусство всех их не изобразительное, не описательное, а изобретательное. Помимо изобретательства к методам логической социологии относится метод мысленного эксперимента, блистательно примененный Марксом в «Капитале». Надо сказать, что А. Зиновьев также мастерски владел этим методом.

Философия с тех пор как она существует самоопределялась не только как квинтэссенция мышления, но и как двигатель истории. Даже в древнегреческой философии, в обществе, которое не знало и не признавало истории, А.Ф. Лосев нашел элементы историзма и у Платона, и у Аристотеля, и др. А К. Поппер – апологет открытого общества – назвал Гераклита родоначальником теории историцизма, каковую можно определить как энтропийную философию истории.

В русской культуре сложилась самобытная школа философии истории, наиболее оригинальным представителем которой, с моей точки зрения, был медиевист Карсавин. Но в социокультуре России все-таки преобладало негативное отношение к истории и к прогрессу как якобы основному атрибуту истории, а соответственно, и философии истории. Притормозить, заморозить историю, чтобы она не дай бог не впала в прогрессистский соблазн Запада стремился влиятельный мыслитель К. Леонтьев. Непримиримо был настроен против истории Л. Толстой. Отношение к истории в логической социологии Зиновьева исконно русское. Философия истории ей чужда. Логическая история в той мере, в какой она выступает как любомудрие, есть философия когда-то и как-то ставшего социума и с тех пор не претерпевающего существенных перемен: «Не изучение конкретной истории дает ключ к надежному пониманию социального объекта, а наоборот, изучение сложившегося (до известной степени) объекта дает ключ к научному пониманию конкретному историческому процессу, его формированию» (там же с,. 181). Зиновьев далее говорит: что логическая социология «ориентируется на изучение и логическое описание лишь того, что можно наблюдать в настоящем, современность, ее задачи – теоретическое осмысление результатов наблюдения существующей реальности» (там же с,. 182). Но коли так, логическая социология есть наука апостериори, эмпирическая, а не теоретическая дисциплина. И это до известной степени ее не недостаток, а ее достоинство. «Без истории нет теории, но без теории нет даже мысли об истории»,–примерно так говаривал Н.Г. Чернышевский. Логическая социология – наука о современности – в философском отношении сугубо материалистическая. В коей под материей разумеется вся совокупность социальных объектов, начиная от отдельных социальных атомов (индивидов) и кончая разнообразными малыми и большими их комбинациями. Включая обширнейшие государства, империи.

Важно усвоить, чем не является понятие материи в системе логической социологии. Материя в логической социологии не является ни базисом, ни экономикой, ни производительными силами, ни производственными отношениями, ни внешней обществу природой (в том числе физической природностью людей), ни, как в предельных представлениях материалистической философии, космосом. Антимарксисты, а порой и марксисты, называли философию Маркса экономическим материализмом. И Маркс дает повод для этих примитивных определений материализма. Диалектическое взаимодействие, по Марксу понятых базиса и надстройки, не химера. Но это еще не определение материализма философии Маркса. Ее предмет социокультура во всем разнообразии паттернов, по преимуществу западноевропейской социокультуры. И все-таки «базис» не то, что можно назвать материей в философии Маркса Его философия есть самоопределение человека как микрокосма в своей социокультуре ,в медиокосмосе и в макрокосмосе в качестве сотворца спинозовского Бога. Философия Маркса таким образом, и материалистическая и идеалистическая в полном соответствии с природой общественного бытия. Деление всей мировой философии на материалистическую и идеалистическую, как это предлагал Энгелсь, нонсенс.
Оно (это деление), как утверждал С.Франк «выходит не только за пределы антитезы «материальное – «психологическое», но и за пределы антитезы «субъективное –«объективное» Оно сразу и «субъективное» и «объективное», как бы парадоксально это ни было с точки зрения наших обычных философских понятий». (С.Л. Франк «Духовные основы общества». Нью-Йорк «ПОСЕВ–США, 1988, с.141 ).

Что же касается философских взглядов А.Зиновьева, то они материалистические, но не в том ложном значении, какое приписывается Марксу, а собственные, зиновьевские. Идеалистическое измерение во взглядах Зиновьева отсутствует. Его взгляды – абсолютный философский материализм, именно абсолютный. Столь самодостаточного материализма история философии не знала. Материалистические претензии А.Зиновьева к общепринятому толкованию сознания не могут не шокировать не только идеалистов, но и материалистов. :«до сих пор живет и даже преобладает взгляд на человеческое сознание как на особую идеальную ( нематериальную) субстанцию, принципиально отличную от субстанции материальной (вещной). Это разделение духа и материи и лишение духа материальности из религии перешло в идеалистическую философию (или наоборот), а из идеалистической философии – в «перевернутом виде» – в философский материализм. На самом деле сознание людей ( мышление, дух) есть явление не менее материальное, чем прочие явления живой и неживой природы. Никакой бестелесной (нематериальной, идеальной ) субстанции вообще не существует Сознание есть состояние и деятельность мозга человека со связанной с ним нервной системой. Идеи (мысли) суть состояние клеток мозга и комплексы вполне материальных знаков Казалось бы можно предположить, что хотя бы знаки, которыми широко пользуется логика и логическая социология А.Зиновьева, и многие другие научные дисциплины – идеальны. Если так считают, то, как полагает Зиновьев, только условно в результате конвенции специалистов. А если всерьез :Знаки, включая знаки языка, суть все без исключения материальные ( вещественные, ощутимые, видимые, слышимые) явления Никаких нематериальных знаков не существует. Такой «радикальный» материализм скажут иные стойкие приверженцы незыблемой до сих пор традиции мировой философии сродни обскурантизму. Стоит, однако, задуматься не подтвердит ли современное вмешательство в структуру мозга и в нервную систему с целью лечения и изменения поведения человека правильность и этих «ни с чем не сообразных» материалистических воззрений Александра Зиновьева ? Не прав ли А.Зиновьев, полагая, что и природные и социальные законы, которые определенным образом связывают между собой эмпирические явления тоже материальны, хотя наблюдать их невозможно – для обнаружения их нужны особые познавательные операции.

Материальные объективные универсальные законы – вот истинные тираны человечества, от которых оно не избавится никогда, ни при каких обстоятельствах. Отсюда следует пессимистический вывод ( если не сказать «приговор» ):
«В мире никогда не было, нет и не будет общества всеобщего благоденствия – не по произволу каких то злоумышленников, а в силу объективных законов бытия Отчасти, если не целиком, этот вывод антизиновьевский, перечеркивающий всю активную, критическую и созидательную, не мирящуюся с преднайденным состоянием мира и отечества деятельность революционера в науке и общественной жизни Мало о ком как о Зиновьеве, можно сказать: «его сознание – воплощение воли, упорства, пытливости, проницательности, проектности, фантазии, способности противостоять общепринятому.

Ведь в горчайшем выводе А.Зиновьева отрицается не только учение Маркса о коммунизме, как наукообразная утопия, но Великая Октябрьская революция и вообще все революции – и социальные, и научные и технические. В чем же дело ? Что произошло с А.Зиновьевым? А произошло то, что происходит с каждым великим деятелем – он «перешагивает через самого себя», как говорил Маяковский, когда он вступает в новый этап своего творчества. Если он почувствует необходимость, он готов отказаться от самого себя. Посредственности этого не дано. Пессимистический вывод о судьбе человечества сформулирован Зиновьевым в его последней предсмертной и изданной посмертно стараниями его жены, друга, соратника Ольги книге «Фактор понимания» – книге – завещании неутомимого искателя истины. Зиновьев синтезировал в той книге результаты всех своих исследований во многих областях гуманитарного знания, в том числе и в философии. Исследователю, вознамерившемуся идти по стопам А.Зиновьева, предоставил возможность черпать знания из любого периода его творчества.
Зиновьев – противоречив? Несомненно. Как сама жизнь. Быть противоречивым – удел великих, стремящихся докопаться до первооснов человеческого существования. А Зиновьев стремился именно к этому.
В отличие от профессионалов (отечественных и зарубежных), А.Зиновьев сосредоточил своё исследовательское внимание на вечных основах человеческого существования. Именно «основы» и есть истинный предмет зиновьевской логической социологии. Сам А.Зиновьев избегает отождествлять логическую социологию с социальной философией, но по существу его «Логическая социология» есть социология в расхожем представлении о её предмете и назначении, и социальная философия в наиболее возвышенном и утонченном её варианте. Начнем ab оvo. Философия–-любовь к мудрости. А что делать философу, если Бытие спустилось с заоблачных высот мистических абстракций на землю, в гущу социальной практики? Что делать, если здесь теперь сосредоточена вся мудрость мира? Вывод элементарен: философ тот, кто озабочен познанием законов общественной жизни, только материалист достоин звания философа. На этом и настаивает Александр Зиновьев.

Не как философ par exellеns, а как социолог и социальный философ Зиновьев исследует причины победы Октября и почти столетнее торжество русского коммунизма в СССР. Для этого А.Зиновьеву пришлось, преодолевая свой антиисторизм обратиться к русской истории. В предметно-тематическом русле профессиональной социологии ( но, как всегда неожиданно и наперекор общепринятому ) Зиновьев считает, что актуальное Русское самодержавие, православие и православная церковь, вертикальная и горизонтальная централизация жизни общества, власть вездесущей царской бюрократии, крестьянский «мир», отсутствие общегражданского института частной собственности были одной из предпосылок (истоков и гарантов ) победы Октября и русского коммунизма. Всё перечисленное суть элементы социалистического уклада, столетия существовавшие в России и определявшие жизнь России и при Николае II. На черты социалистического уклада открыл глаза императору Столыпин. Именно эти элементы, а не только царская охранка помешали премьер-министру сделать русскую деревню мелкобуржуазной
После Октября молниеносно возродилась, как якобы социалистическая, вездесущая чиновническая и бюрократическая машина общественной и государственной жизни. Как только был ликвидирован класс помещиков, духовенства, крупной мелкой буржуазии, уничтожены частная собственность середняков (этой «статочной сволочи», как говорил глава чевенгурской коммуны Чепурной), была ликвидирована база пролетарской революции.
Рабочие и до революции составляли ничтожное меньшинство, а после войн – мировой и гражданской – они растворились почти до неразличимости в массе русского населения. А массу составляло крестьянство – истинная Россия. Оно не могло стать базой пролетарского государства. Кто же мог? Кто оставался? Оставался чиновничье-бюрократический класс, крестьянская красная армия из крестьян карательные органы (сверхвласть, как ЧК назвал А.Зиновьев–тоже в основном, из крестьян). Эти социалистические силы (да, да, социалистические) по способу организации действия и учредили сталинский социализм и русский коммунизм в городе и деревне. Книги А. Платонова «Город Градов» , «Котлован», «Чевенгур» и стихи Маяковского против бюрократов и чиновников подтверждают парадоксальный вывод А.А.Зиновьева о социальных истоках русского коммунизма. Ленин говорил об этом иное. Он полагал, что Октябрь победил, поскольку Россия была слабым звеном в цепи империалистических держав, так это и было. Но советский коммунизм из «социалистической» отсталости России не выводился. Достоверней все-таки объяснение А.Зиновьева. Тем более что Зиновьев указывает все же на другой исток российского коммунизма. Вот тут-то и проявляет себя Зиновьев как социальный философ. Он обнаруживает незыблемые начала человеческого существования (предмет социальной философии) и тут Зиновьев делает, как я полагаю, свое коронное открытие – объясняет характер действия универсальных коммунальных отношений. Он констатирует, что жизненный уклад всего сельского и отчасти городского, а также посадского населения России почти совпадает с фундаментальными законами социального бытия, поскольку этот уклад является дикарским.
Именно соединение этих двух истоков Октября сообщает логической социологии Зиновьева значение социальной философии ХХ и возможно XXI века. Чтобы правильно понять созданное Зиновьевым обратимся к книге С. Франка «Духовные основы общества». В ней философ констатирует, что несмотря на свою давность (от О. Конта) «и на наличие огромной литературы (социологии) социализм доселе не имеет ни только определенного предмета, ни общепризнанных методов и научных традиций,–в сущности еще до сих пор нет социологии как определенной науки, а есть едва ли не столько же отдельных социологий, сколько авторов, о ней писавших… Социология с самого начал поставила своей задачей познать законы общественной жизни, аналогичные законам природы; она хотела и хочет быть положительной наукой об обществе и притом наукой по образцу естествознания» (Франк. Там же. С. 17-18). Такой социология не стала и не могла стать. С. Франк прав, утверждая, что социология как самостоятельная наука не состоялась в качестве аналога естественных наук, распространив на общество натуралистическое мировоззрение. Прав он также и в утверждении, что общественная жизнь не может быть сведена к познанию предметной, вещевой составляющей человека и общества. Зиновьев, на словах отвергающий общепринятые абстракции философского постижения глубинных основ человеческой жизни, на самом деле проникает до них, как в учении об универсальности коммунальных отношений, а также в учении об исходной клеточке (эмбрионе), из развития и дифференциации которой формируется система коммунальных отношений.
Клеточка коммунизма–это первичные деловые коллективы ::заводы, фабрики, фермы, магазины, школы, больницы, институты. Клеточная структура –- основа общества. Клеточка – это общество в миниатюре, а общество –- разросшаяся до гигантских размеров клеточка. Конечно, это не Маркс. У Маркса клеточка это товар, который разрастается в капитализм Клеточка коммунизма обладает своей структурой Она расчленена на более мелкие клеточки, каждая из которых имеет своих руководителей Все работающие граждане суть служащие государства Индивид и коллектив находятся в отношениях координации и субординации Интересы коллектива всегда выше интересов индивида. Практически действующий принцип коммунизма – закрепощение индивида
Не согласие с Максом, не мешало А.А.Зиновьеву считать себя обязанным автору «Капитала» И хотя в свой сатириконовский период он нарисовал не мало добродушных карикатур на бородатого классика, А.Зиновьев многократно выражал своё преклонение перед великим мыслителем и отважным человеком. Возражая Критику марксизма, он писал::«Познание реальности–это прекрасно. Но ради чего? Маркс познавал реальность с целью создания теории революционного действия. А для Критика познание–самоцель. Истина любой ценой! Он даже считает, что именно ориентация Маркса на революционное действие по переустройству общества исключила для него научное понимание реальности и превратила все его усилия в чисто идеологическое дело. Марксизм, претендовавший на высшую научность, стал лишь идеологией. Пусть так, Но он стал действенной идеологией, больше столетия владевшей чувствами и умами людей» («Русская трагедия»,М.2005,с.138,139. Зиновьев называл себя самостоятельным государством С еще большим основанием мог назвать себя так и Маркс и вообще каждый самостоятельный деятель–мыслитель, философ, ученый, писатель. Рассказывают, Маяковский знакомясь с Михаилом Булгаковым :представился так :Поговорим как государство с государством.

Мыслитель как самостоятельное государство – фигура трагическая. Сократа – убили, Декарта и Спинозу изгнали из родных пенат. Зиновьева хотели убить или сгноить в сибирской ссылке. На него не раз покушались в Германии, куда изгнали, лишив российского гражданства. Об этом он написал стихи лермонтовской трагичности и силы:

Линии привычные чертя,
Рукам, ушам, глазам, своим не веря,
Я чувствую–вопят: катись ко всем чертям !
Видали мы таких! Не велика потеря!
Не велика, когда лишь горечь за душой
Никем не сокрушен, но никому не нужен
Когда и всем всегда чужой,
Когда твой путь игольной дырки уже
В извечной слякоти не сыщешь ясных фраз
В трясине серости не ощутишь опоры
В который посчитай! И не в последний раз.
Пусты согласия, бесперспективны споры
Порывы творчества–приманка для юнца
Работа–боль от пяток до затылка
Суть вдохновенья–ожидание конца
Единственно бесспорная посылка
Чего хочу? Какую нить я рву?
Куда иду? Какую радость рушу ?
Свобода–шаг от камеры ко рву
Бессмертье–червь, в мою ползущий душу.

Александр Зиновьев ошибся. Его имя сохранится в памяти потомства рядом с именами Петра Чаадаева и Николая Чернышевского.

А.А. Зиновьев подчёркивает, что он не отверг, а именно преодолел марксизм, «добравшись до иных вершин мышления». Это означает, что марксизм для А.А. Зиновьева вовсе не потерял своего значения. «Наоборот, я стал относиться к нему серьёзнее после многих лет специального изучения»^ – пишет А.А. Зиновьев.

Изучение марксизма дало А.А. Зиновьеву понимание различий между научным и идеологическим подходом к обществу и познанию. Так, А.А. Зиновьев установил для себя, что несмотря на отдельные научные элементы, марксизм стал идеологией, очень похожей на науку, но наукой не являющейся.

Иначе говоря, в марксизме надо различать два аспекта:

— попытки научного подхода к социальным явлениям;

- идеологию, рассчитанную на побуждение масс к серьёзным политическим действиям.

Идеологический аспект, считает А.А. Зиновьев, оказался сильнее, подчинил себе аспект научный, так, что в целом получился идеологический феномен. Для доказательства своей мысли А.А. Зиновьев приводит различия между идеологией, религией и наукой. Он показывает, что эти явления не существуют изолированно друг от друга и в чистом виде:

Зиновьев А. Исповедь отщепенца. – М.: Вагриус, 2005. ~ С. 307.

- религиозные учения всегда претендовали на создание картины мира, объясняли явления природы и общества;

- религиозные организации выполняли идеологические функции; – наука давала материал для идеологии и сама, в свою очередь, содержала элементы идеологии.

Со временем существующие различия между наукой, религией и идеологией стали обозначаться более чётко. Это выразилось в более определённом разделении их функций в обществе:

- Задача науки – поставлять обществу знания. Отсюда стремление науки к ясности, однозначности употребляемых в ней понятий. Её утверждения должны допускать возможность проверки.

- Религия имеет дело с явлениями души, с верой. Она невозможна без веры в то, что она провозглашает. И в этом она принципиально расходится с идеологией. – В отличие от религии, идеология требует не веры, а формального признания. Идеология – определённая форма социального поведения. Задача идеологии – организация общественного сознания и управление людьми путём приведения их сознания к некоторому общественному образцу.

Конечно, в принятии идеологии присутствует элемент добровольности. Но идеология рассчитана на массы, и здесь необходим специальный аппарат принуждения к признанию идеологии. Подобным аппаратом насильственного принуждения обладала и церковь – поскольку она сочетала в себе не только религиозные, но и идеологические функции. Лишь сравнительно недавно стало возможно противопоставление этих функций. Это было связано с возникновением антирелигиозных идеологий.
Но обратимся к марксизму. Марксизм возник как претензия на научное понимание всего, что требует какого-то истолкования. И действительно, в рамках марксизма делалось много такого, что можно рассматривать с научной точки зрения. Однако в главном марксизм давно превратился в идеоло- гию в самом строгом смысле слова. Возможно, теперь марксизм является самым классическим образцом идеологии.

Стремление марксизма выглядеть наукой объясняется следующими причинами: – марксизм возникал в борьбе с религией и различными формами идеологий, связанных с религией;

- наука приобрела такое значение в жизни общества, что выступать не от имени науки было бы просто не актуально.

Во второй половине XX века коммунистическое общество сформировалось в целом ряде стран мира. Марксистская идеология приобрела в них господствующее положение. Роль идеологии в функционировании сформировавшихся обществ была столь значительной, что необходимость выглядеть наукой стала для марксизма особенно важной.

И здесь марксизм оказался перед лицом великой трагедии. Стремление коммунистического руководства любой ценой сохранять за марксистской идеологией вид науки имело катастрофический результат. Помимо обычных и необходимых функций в обществе, марксизм, выдаваемый за науку, приобрёл ещё одну функцию – служить удобным средством маскировки неграмотных действий властей.
Как и в любой идеологии, многие положения в марксизме конструируются из многосмысленных выражений, требующих дополнительного истолкования. Истолкования, которые делались властями, оправдывали их произвольные действия, препятствовали созданию реалистичной стратегии развития.

Печально осознавать, как неразумно распорядились последователи классиков марксизма величайшей в истории человечества нерелигиозной идеологией – марксизмом. Безусловно, без идеологии невозможно мобилизовать людей на создание коммунистического общества. Но создать общество с помощью одной только идеологии точно так же невозможно. Здесь нужна наука, научный подход к общественным явлениям и научное предвидение.
Придание марксизму статуса науки могло только ухудшить положение, что, собственно, и произошло.
Научный подход к социальным объектам в понимании А.А. Зиновьева означает следующее:

1). Изучаемые объекты должны существовать эмпирически, а не в воображении. Когда возникло марксистское учение о коммунизме, никакого социального явления такого рода в реальности не было. Это означает, что всё сказанное классиками на эту тему следует рассматривать лишь как гипотезы, что в Советском Союзе было исключено. Советская реальность игнорировалась, из неё вырывалось лишь то, что можно было изобразить как подтверждение учения К. Маркса. Негативные явления не замечались или в лучшем случае объяснялись тем, что коммунизм в стране ещё не достроен или строится не так, как нужно.

2). Научный подход к социальным явлениям означает субъективную беспристрастность в отношении этих явлений.
Марксизм всегда подчёркивал, что он является выражением интересов рабочего класса. В этой пристрастности марксизма видели его величайшее достоинство: утверждалось, что переход на позиции пролетариата позволил классикам марксизма создать научное понимание социальной реальности.

Но именно классовая тенденциозность помешала марксизму создать такое понимание. Марксизм как идеология был в высшей степени адекватен той реальности, в которой он возник и распространялся. Он выражал настроение масс и имел колоссальный успех. Но адекватность эпохе и научность – это не одно и то же. Вследствие тех перемен, которые произошли в мире, степень адекватности марксистской идеологии настолько сократилась, что последняя утратила всякую позитивную роль.

3). Научный подход предполагает следование правилам логики и методологии познания. Марксисты считали, будто они следуют какой-то высшей логике. Но если её понимать как диалектический метод, то в марксизме он был сведён к некоему учению об общих законах бытия. Сами же эти законы свелись лишь к нескольким, имеющим к тому же самый общий характер, что в большой мере лишало их методологического смысла. А без фундаментальной логической обработки понятийного аппарата и методов социальных исследований, научное понимание социальной реальности исключено.

Неудивительно поэтому, что советизм (реальный коммунизм) остался непонятым на научном уровне как в Советском Союзе, так и на Западе.
Главной причиной, помешавшей выработке научного понимания сове-тизма, стала господствующая в стране марксистская идеология. Всё, что не укладывалось в её рамки, считалось антинаучным и беспощадно преследовалось.

С разгромом советизма марксистская идеология была просто отброшена. На её место пришёл воинствующий антикоммунизм и антисоветизм. Так что условия для выработки научного понимания советизма отсутствуют и теперь. В качестве иллюстрации можно привести «забавный», по выражению А.А. Зиновьева, факт, что одни и те же его попытки построения научной теории советизма оценивались в советские годы как антисоветизм и антикоммунизм, а теперь оцениваются как апологетика советизма и коммунизма.

Авторская справка Давыдова Лиля Владимировна, автор монографий о Зиновьеве А.А.: «Мужество знать». М., 2002. – 112 с.; «Социология А.А. Зиновьева – путь к пониманию современности». М., 2006. – 352 с.

Западная концепция: по причине тяжелых поражений в Первой Мировой войне, спасая Великую Россию от поражения, ее прогрессивные силы, опираясь на народное волеизъявление свергают царя Николая Второго, происходит либерально- демократическая Революция февраля 1917 года, власть переходит к Временному Правительству Керенского, которое продолжает войну на стороне Антанты. Премьер- министр Англии Лойд Джордж восторженно заявляет: «одна из главных задач этой войны решена!» (sic !). Тем временем коварные большевики, то есть агенты Германии: Троцкий и Ленин, готовят и проводят Октябрьский переворот, захватывают власть, разваливают западный фронт и разгоняют штыками Учредительное собрание (парламент). Троцкий начинает в декабре 1917 г. переговоры о перемирии с немцами в Бресте, но гордо отказывается подписать перемирие на кабальных германских условиях, и вместо этого выдвигает оригинальный лозунг «ни мира – ни войны», который Германия интерпретирует по-своему и за пару недель без единого выстрела оккупирует Прибалтику, Украину, Бессарабию, и поэтому большевики все-таки подписывают Брестский мир на немецких условиях, нанося тем самым коварный удар в спину союзников (Антанты). Возмущению русских прогрессивных, национальных, консервативных сил и союзников по Антанте нет предела, они всячески группируются, формируются и объединяются: Юденич на Севере, Деникин на Юге, Колчак в Сибири. Антанта оказывает Белому движению всемерную помощь людьми, деньгами и оружием. Уинстон Черчиль призывает «задавить большевизм в колыбели»! Совершенно очевидно, что 200 000 храбрых и опытных русских офицеров + 50 000 вольнолюбивых чехов, которых поддерживает победоносная Антанта (4 миллиона солдат) + симпатия значительной части российского населения смогут играючи исполнить пожелание Черчилля? Увы, не смогли! Гражданская война длилась 5 лет и обошлась России в 20 миллионов жизней и все-таки закончилась победой фанатичных большевиков. Почему так? А потому, что, во-первых, типичная русская дезорганизация, а, во-вторых, опять виновата загадочная русская душа («Вишневый сад», «На дне», и т.д.)!

Советская концепция: по причине тяжелых поражений в Первой Мировой войне, спасая Великую Россию, революционный народ свергает в февралe 1917 года ненавистного царя Николая Второго Кровавого, власть переходит к Советам Депутатов и Временному правительству, которое продолжает войну на стороне Антанты вопреки воле народа. Тем временем истинные большевики под руководством Ленина-(Троцкого)-(Сталина) , опираясь на революционный энтузиазм народа совершают Великую Октябрьскую революцию, дают «Мир солдатам!», «Землю крестьянам!», «Власть народу!», демобилизуют западный фронт, мирно распускают Учредительное собрание (парламент). К сожалению, провокатор Троцкий проваливает в декабре 1917 года переговоры о перемирии в Бресте, подготавливает кабальный для России договор, однако из упрямства отказывается его подписать, и вместо этого объявляет сюрреалистический лозунг «ни мира – ни войны», который Германия понимает конкретно и за 11 дней начиная с 18.02.1918 года, грубо попирая все нормы международного права, оккупирует Прибалтику, Украину, Бессарабию, а поэтому большевики, уверенные в конечной и скорой победе Мировой революции, все-таки подписывают 03.03.1918 года Брестский мир. Антанта, в отместку, всячески подстрекает сторонников бывшего царского режима, которые предательски группируются, формируются и объединяются: Юденич на Севере, Деникин на Юге, Колчак в Сибири. Антанта оказывает Белому движению огромную помощь людьми, деньгами и оружием. Уинстон Черчилль призывает «задавить большевизм в колыбели»! Но, несмотря на то, что более 200 000 обманутых монархической пропагандой русских офицеров + 50 000 до зубов вооруженных белочехов принимают участие в Белом движении, которое всячески поддерживает коварная Антанта (4 миллиона солдат), пожелание кровожадного Черчилля невыполнимо. Ура! Революционный народ побеждает в 5-летней братоубийственной кровопролитной Гражданской войне, которая обошлась России в 20 миллионов жизней! Почему? Во- первых, благодаря мудрому руководству Ленина-(Троцкого)-(Сталина) и большевиков, а во-вторых, помогла загадочная русская душа (романтика революции, «смело мы в бой пойдем..» и пр.)! Давайте посмотрим на эти, якобы взаимоисключающие концепции, внимательней и посмотрим, насколько хорошо они соответствуют фактам.

«..по причине тяжелых поражений..»

Каких таких поражений, спрашивается? Да, к концу 1916 года Россия потеряла на войне около двух миллионов солдат и офицеров, однако, ее военная промышленность уже полностью сама удовлетворяла все потребности 7 милионной русской армии в патронах, снарядах, минах, винтовках и пулеметах, а сельское хозяйство кормило страну досыта. Так как при этом Россия практически не имела территориальных потерь, то снова мог возникнуть сильный соблазн сепаратного мира с Германией.

Пошли слухи о прогерманском настроении немки-царицы Александры Федоровны под влиянием некоего фаворита-целителя Григория Распутина. С одобрения английского посла лорда Букэнэна, группа аристократов-англофилов-германофобов по-азиатски зверски казнила германофила Григория Распутина. Слова монаха-расстриги Григория Распутина к Российским монархам Романовым: «если я умру или Вы покините меня, то и шести месяцев не пройдет, вы потеряете и сына и царство..» оказались пророческими. 12 января 1917 г. состоялась последняя беседа английского посла лорда Букэнэна с царем Николаем Вторым, который в ходе этой беседы собщил Букэнэну, что скоро должна состоятся мирная коференция с Германией, на что лорд Букэнэн ответил, что царю следует последовать примеру Англии, провести конституционные реформы и тоже ввести в свой кабинет «умеренных левых».

Царь совсем не понял намека лорда Букэнэна и поэтому уже через несколько дней включаются «прогрессивные» силы. В столице начинаются крупные забастовки, столкновения с полицией, происходит «народное» волеизъявление, заканчивающееся арестом царя в Могилевской ставке, революцией в феврале и отречением от престола 2 марта 1917 года.

«одна из главных задач этой войны решена!»

Восторженно говорит Парламенту его Королевского Величества Премьер-министр Англии Лойд Джордж, главное официальное лицо союзного (?!) государства Антанты по поводу события, равному, по крайней мере, поражению главного союзника в крупнейшем сражении. Здесь новый Премьер-министр Англии на радостях просто выболтал всегдашнюю цель Англии – ослабление России. Ему вторит президент США Вильсон, сообщивший Конгрессу о «чудных событиях в России..автократия свержена!».

«..коварные большевики, то есть немецкие шпионы: Троцкий и Ленин..»

В каком агентском чине пребывали-с господа архи-большевик Троцкий (этот вождь приплыл на пароходе в апреле 1917 из Нью-Йорка через Швецию делать революцию в России), большевик Ленин (этот вождь приехал в апреле 1917 года руководить революцией из Цюриха в пломбированном вагоне через Германию) и меньшевик Плеханов (этот патриарх прибыл в марте 1917 на революцию прямо из Лондона на английском миноносце) и были ли они чьими либо агентами вообще – вопрос вторичный и технический, а вот то, что некое политическое движение (партия), созданное для свержения правящего тогда режима в России, в котором Троцкий и Ленин были ведущими фигурами, находилось в той или иной степени под английским контролем с самого начала – это вопрос первичный и принципиальный. Почему-то, например, съезды РСДРП проводились в Лондоне. Отметим при этом, что англичане всегда были непревзойденными мастерами добиваться своего чужими руками, а в данном частном случае, финансировании большевиков руками германского Генштаба, который, будучи переполненным сознанием своего пруссского превосходства, тупо шел на поводу у английского агента Парвуса (А.И.Гельфонда).

Февральская революция отнюдь не была стихийным народным восстанием, не была «страшным и кровавым русским бунтом» – она была либеральным (made in liberal England) путчем, целью которого было сохранение Восточного фронта, но уже под руководством «конституционного» гарантированно антигерманского регента (план А – конституционная монархия – ну, точь в точь как в любимой Англии). Февральский путч был совершен руками полудюжины генералов, лихо арестовавших русского царя в Могилевской ставке и принудивших его к отречению, а так как при этом никакого формального акта этого отречения не было вообще, то заговорщики распрекрасно обошлись телеграммой царя от 2 марта 1917 года из Пскова самим себе же (!) в Могилевскую ставку (!) и поддержкой столичных гарнизонов.

Гладко было на (английской) бумаге!

План А : Либеральный кабинет, опирается на Парламент (Совет во главе с меньшевиком Плехановым), присягает царскому дому, любимому русским народом. Война с Германией продолжается до..победного конца.

Но попалися (русские) овраги!

Великий князь Михаил, явно перенасытившись левой литературой, отрекся от царского трона напрочь, сказал, что не хочет быть преемником Николая Второго Кровавого, а хочет быть всенародно избранным монархом (как это, так это?) и, чтобы рыбка золотая… За восемь месяцев до Октябрьского переворота Временное правительство очень много натворило законов и проектов, но даже не сумело хотя бы остановить развал Восточного фронта. Совсем плохо, что начались военные выступления монархистов, например, генерала Корнилова. Э, нет, допустить, чтобы верные германофильской монархии генералы захватили власть, а там, глядишь, и спелись с немецкими генералами, а там, глядишь, заключили русско-германский сепаратный мир, а там уже и до анти- английского союза недалеко – ну, никак совсем никак нельзя! Генералы-монархисты Корнилов, Деникин, Алексеев арестованы и помещены под стражу.

План Б: Отдать к черту власть большевикам! Как эти большевики подпишут сепаратный мир с Германией, так же и расторгнут его, при первой же возможности. Большевикам и Германской империи с ее генералами и юнкерами не по пути.

Английский посол в России лорд Букэнэн докладывает в сентябре 1917 года своему премьер-министру Ллойд Джорджу: «..только большевики, являющиеся комппактным меньшинством ..имеют четкую политическую программу..а так как у Временного правительства не хватает сил разогнать большевиков силой из-за риска развала Совета (парламента), то большевики являются единственной им альтернативой.»

Несколько ключевых дат революции:

22.02.1917 – Февральскиая революция (путч)
02.03.1917 – Царь отрекается от престола (насильственно?)
01.04.1917 – Троцкий арестован в Канаде, выпускается по команде из Лондона
06.04.1917 – Президент Вильсон объявляет войну Германии
16.04.1917 – Ленин прибывает в Петроград из Швецарии через Германию
18.05.1917 – Троцкий прибывает в Петроград из Швеции
29.05.1917 – Генерал Першинг отплывает в Европу бить немцев
Примечание: начиная с июня 1917 г. США отправляют в Европу по 300 000 солдат в месяц, численность экспедиционного корпуса на 11.11.1918 составила 2 миллиона солдат, расходы США на войну составили более 35 миллиардов.долларов
07.11.1917 – Октябрьский переворот под руководством вождей Троцкого-Ленина
19.11.1917 – Генералы Корнилов, Деникин, Алексеев бегут из тюрьмы на Дон
02.12.1917 – Начинаются переговоры в Брест-Литовске по мирному договору с Германией
04.12.1917 – Донские казаки генерала Каледина берут город Ростов-на-Дону

Так началась Гражданская война. Большевикам, конечно, вот-вот наступит конец. Тем временем, в России вождь Троцкий формирует новую Красную Армию путем откровенно насильственной мобилизации солдат и принудительного привлечения офицеров царской армии, а монархические силы формируют Белую Добровольческую армию, которая наносит Красной Армии одно поражение за другим. Антанта тем временем занята завершением войны с Германией, ей пока не до России.

В июле 1918 года левые эсеры организуют убийство посла Германии графа Мирбаха, а в августе эсерка Фаня Каплан тяжело ранит Ленина. На Украине просходит инспирированная Антантой (опять французы) анархо-социалистическая революция Махно, немецкой армии приходится все-таки уйти из Украины, так как в самой Германии похоже, что тоже начинается революция.

Под прямым руководством французов (генерал Жанэн) 50-тысячный Чешский легион, сформированный из австрийских пленных и дезертиров, восстает при попытке большевиков его разоружить и захватывает в июне 1918 года всю Транссибирскую магистраль и Поволжье с тем, чтобы не допустить сдачу царского золотого запаса немцам. Меньшевики и эсеры настраивают крестьянство против большевиков, опираясь на Чешкий легион, захватывают Самару и Саратов, образуют Комуч, т.е. комитет членов учредительной думы.

Вдоль всей Транссибирской магистрали, на всех территориях, контролируемых Чешским легионом, мгновенно изгоняются большевики и возникают консервативные, промонархические, националистические «правительства»: Башкирское, Татарское, Сибирское. Уже в сентябре в Омске формируется Временное Российское Правительство, управляемое Директорией из 3 эсеров и 2 кадетов, но уже 18 ноября 1918 года министр обороны этого правительства, явный английский агент адмирал Колчак, опираясь на те же самые штыки Чешского легиона, производит военный переворот, и становится, правда, под чутким руководством английского генерала Нокса, французского генерала Жанена и под внимательным наблюдением американского генерала Грейвса, Верховным Правителем Сибири.

Наконец-то 11.11.1918 года Германия и Антанта подписывают в Версале перемирие. Вот теперь-то красным точно наступит конец. Ан нет!. Большевики контролируют жесточайшим образом центрально-европейскую часть России с населением в 70 миллионов человек и Красной армией в 3 миллиона штыков, а белая и прочая контр- революция контролирует на Севере Мурманск, на Востоке – Сибирь, на Юге – Кавказ с общей численностью добровольческих сил всего-навсего в 250 000 человек. Все без исключения контрреволюционеры всех мастей поют дифирамбы и клянутся на все лады Антанте в любви, а красные извергают дежурные потоки проклятий в адрес «либеральных демократий».

Антанта изо всех сил всячески имитирует борьбу с красным чудовищем, отгружает «белым» пару-тройку пароходов списанного барахла из военных неликвидов, направляет символические экспедиционные корпуса в Одессу, Крым, Мурманск, Владивосток. Смысл всего этого театра «интервенции» состоял в общем контроле ситуации, в недопущении опасного для нее слияния белого и германского генералитетов, но при этом Антанта умело подзуживает и подталкивает «белых» к очень рискованным военным операциям. Например, для пущего вдохновения армии генерала Деникина дают несколько самолетов и устрашающих английских танков, обмундирование, тяжелую артиллерию – «..даешь Москву!», бравые деникинцы доходят до Орла, а тем временем в их тылу армия Махно полностью перерезает линии коммуникации армии Деникина, и это наступление заканчивается разгромом.

На вопросы недоумевающей западной публики, включая собственный парламент, премьер-министр Великобритании Ллойд Джордж невозмутимо заявил, что для серьезной интервенции нужно никак не менее 400 000 штыков – а, это роскошь которую Антанта не может себе позволить – поэтому придется обойтись ограниченной интервенцией. Премьер здесь здорово лукавил, так, например, опытный французский маршал Фош предложил во время переговоров в Версале навести четкий полицейский порядок на территории России как бывшего союзника Антанты, сказав, что для этого ему вполне хватит 100 000 солдат и пары месяцев, благо, что железнодорожная сеть в России превосходная. Не больше года адмирал Колчак проходил в сверхбогатых Верховных правителях, но как только воодушевишись победами, он начал по-настоящему формировать собственную Сибирскую белую добровольческую армию, снова начались проблемы с Чешским легионом. Тем временем на вооружение белой добровольческой армии, а также прочие нужды колчаковской Сибири через Владивосток безвозвратно ушла в японские и американские банки приблизительно треть царского золотого запаса (1400 тонн золота), в качестве обеспечения кредитов предоставленных Сибирскому правительству. Чешский легион вдруг снова захотел домой в родные Чехию и Словакию. При этом, чтобы случайно не повредить большевикам, дышавшим именно в этот момент на ладан, и не допустить попадания громадного царского золотого запаса в руки белых генералов, легион решил почему-то идти домой не кратчайшим путем через Юг России, например, вниз по Волге от контролируемого ими же города Самара до города Царицина (Сталинграда), контролируемого генералом Деникиным, а длиннейшим, то есть путем медленного поэтапного отступления вместе с 4200 тоннами царского золотого запаса через всю Сибирь и кругосветного путешествия с начальным пунктом во Владивостоке. Вот таким образом в Сибири к ноябрю 1919 года адмирал Колчак был уже кончен как Верховный правитель. Нет, хозяева адмирала Колчака не заготовили ему ни высокой должности в Адмиралтействе Великобритании, ни скромной службы в Британском музее. Управляемый Антантой Чешский легион медленно, но верно двигался в сторону Владивостока и вполне организованно и согласованно сдал адмирала Колчака, несмотря на все данные ему генералами-кураторами гарантии, вместе с оставшимися 2800 тоннами золотого запаса большевикам в Иркутске, ну а те на скорую руку ревтрибунала шлепнули Верховного и его «премьер-министра» г-на Попеляева по «законам» революционного «суда».

На юге России Франция подсказала своему послушному союзнику Польше подписать перемирие с Москвой, что позволило бойкому Тухачевскому, к которому присоединился по французскому же намеку анархист батько Махно, разбить, благодаря чудовищному численному перевесу, осенью 1919 года армии генерала Деникина, летом 1920 разбить армию генерала Врангеля в Крыму, расстрелять без суда 5000 сдавшихся в плен офицеров, ну а летом 1921 разгромить наголову того же самого батьку Махно. На Крайнем Севере англо-американские «интервенты» потеряли около 500 человек при эвакуации из Мурманска и Архангельска. Это и были, собственно говоря, единственные потери «интервентов» в России. Всего же Антанта направила в Россию не более 20 000 военнослужащих, т.е. всего ПОЛПРОЦЕНТА от своих вооруженных сил, и, якобы, истратила 300 милионов долларов, т.е ПОЛПРОЦЕНТА от военного бюджет Антанты, тоже по тем временам большие деньги (приблизительно 30 млрд.долларов США сегодня). Кстати сказать, тот же Уинстон Черчиль, как истинный английский джентельмэн, честно сознался в том, что эти цифры расходов Антанты на Россию просто дутые, так как, в первую очередь, эти миллионы просто приписали «белым» за послевоенные неликвидные излишки. Надо полагать, что 1400 тонн золота более чем покрыли все расходы на борьбу с коммунистическим красным дьволом.

А вот на Балтике реально складывалась ситуация, при которой вся послевоенная история России и Европы могла пойти совсем другим путем. Так как Версальский договор предусматривал создание буферных государств между Германией и Россией, то немцы их быстро создали, мгновенно вышибив повсюду небоеспособную Красную армию. Более того, 100-тысячная прекрасно вооруженная армия («железная бригада») генерала Гольца, находившаяся в Прибалтике серьезно собиралась принять участие в походе генерала Юденича на Петроград, но была срочно расформирована по указанию бдительной Антанты и отправлена в Германию!

Несмотря на то, что щедрая Англия выдала Юденичу целых семь штук тихоходных танков, плохо-экипированная пяднацатитысячная армия генерала Юденича, конечно, не справилась с милионным Петроградом и стотысячной армией Троцкого. Последовал разгром Юденича и концлагеря в свободной Эстонии, в которых в ожидании «видов на жительство» погибло за несколько месяцев от холода, голода и болезней более половины белых офицеров.

Из всего вышесказанного следует простой вывод: «Белые» не могли победить в принципе, так как их победа могла быть чревата Германо-Российским сближением, что совершенно противоречило целям Антанты, а еще точнее говоря , – Великобритании и США. Россия нужна была Антанте в роли заклятого противника Германии, которую еще предстояло окончательно сломить в неизбежной будущей Войне. Поэтому псевдо-интервенция Антанты против большевисткой России имела главной целью вовсе не свержение большевистского режима, а недопущение реставрации германофильской монархии. Антанта – крестная мать СССР.

Список литературы

Victor Alexandrov, “The End of The Romanovs”, London: 1966
Greg King and Penny Wilson, “The Fate of the Romanovs” 2003
Ascher, Abraham, ed. The Mensheviks in the Russian Revolution (Ithaca, 1976).
Pipes, Richard. The Russian Revolution (New York, 1990)
Fitzpatrick, Sheila. The Russian Revolution. 199 pages. Oxford University Press; 2nd Reissue edition. 1 December 2001.
R. Abraham, Kerensky: First Love of the Revolution, Columbia University Press, 1987.
Taylor, A. J. P. ed. Lloyd George: Twelve Essays. New York, 1971
Deutscher, Isaac (1966) Ironies of History.
Daniels, Robert V (1991) Trotsky, Stalin & Socialism. Westview Press.
Gilbert, Helen (2003) Leon Trotsky: His Life and Ideas. Red Letter Press
Richard Pipes, ed. (1996) The Unknown Lenin. Yale University Press.
Anton Ivanovich Denikin. Biographies. Answers Corporation, 2006.
Kenez P. Civil War in South Russia. 1917-1920. The defeat of the Whites. Berkeley, 1972
Evan Mawdsley (2008) The Russian Civil War. Edinburgh, Birlinn
Overy, R.J., The Dictators: Hitler’s Germany and Stalin’s Russia, W.W. Norton & Company (2004)
Goltz Rudiger von der, Meine Sendung im Finland und im Baltikum, Leipzig 1920
Relevant WIKIPEDIA pages on characters and events referred to in the present story.

Если наше предположение окажется верным, то получится, что зиновьевские рассуждения о естественности падения и о постоянном напряжении всех сил, требуемом для полёта, перекликаются с книгой лауреата Нобелевской премии по экономике Джеймса Бьюкенена (James Buchanan), озаглавленной «Страх перед свободой: зависимость как объект вожделения» (‘Afraid To Be Free: Dependency As Desideratum,’ издательство центра Public Choice, том. 124, №. 2 [2005 г.]), «Лишь находясь под защитой механизмов общественного контроля, воплощаемых в институтах государственной власти, индивид в состоянии уходить или увиливать от личной ответственности, и даже совершенно отрицать наличие таковой», – говорит Бьюкенен. Иначе говоря, стремление к уходу от личной ответственности и предоставлению государственным институтам права принимать судьбоносные решение является настолько же естественным для человека, насколько для него естественно падение – и насколько неестественен полёт. Таких же взглядов придерживаются сторонники широких гражданских прав и свободного рынка, которые обычно упрекают своих сограждан в том, насколько легко последние соблазняются приманкой «социального обеспечения» и «перераспределения ресурсов», каковые неизбежно предполагают государственный контроль. Зиновьев сформулировал это в своей обычной манере, то есть, в несколько раз более ёмко и запоминаемо чем кто бы то ни было ещё.

Всемирный финансовый кризис, начавшийся в 2007-м году, вызвал всеобщую панику и попытки спрятаться за широкой спиной государства – как в США и Европе, так и в России. Для всех, кто искренне верил в свободу рынка, третье октября 2008 года стало траурной датой. В этот день нижняя палата конгресса США проголосовала со второй попытки за принятие пакета спасательных мер объёмом в 700 миллиардов долларов, разработанного Генри Полсоном. Правительство поспешило на помощь финансовым структурам и капитализм на самом деле оказался в безвыходном положении – по крайней мере, с точки зрения борцов за широту гражданских прав.

Но если мы сворачиваем в сторону от свободного рынка, то куда же мы направляемся? Уж не в то ли «светлое будущее», которое так обстоятельно высмеял Зиновьев? Думается, что Запад этим путём всё-таки не пойдёт; что же до России, то здесь такого варианта развития событий исключать не стоит.

Невозможно отрицать того, что традиционный образ мышления, сложившийся на Западе, претерпевает значительные изменения. За последние30 лет самым модным лозунгом политической элиты стал “.com – хорошо, .gov – плохо” (речь идёт о предпочтении свободы предпринимательства политике государственного контроля). За это время правящая элита России осуществила переход из одного строя в другой (сменив, так сказать, домен «.gov» на «.com»), так ни разу и не соблазнившись очарованием этой мании. У неё, в конце концов, есть своя мания, а именно – мания имперского величия, то есть «.ru – хорошо, .любой другой домен – дайте срок, мы до вас ещё доберёмся».

В капиталистических странах старой формации мода на экономические доктрины меняется от государства к государству и от поколения к поколению. За последнее время Великобритания, США и Ирландия стали куда ближе к свободному рынку, чем Скандинавия, Франция или Германия сейчас, или по сравнению с самими собой в период между тридцатыми и семидесятыми годами двадцатого века.

В 2000-м году Рональд Дор опубликовал довольно содержательную книгу, которая имеет все шансы оказаться пророческой – «Биржевой капитализм и капитализм «всеобщего благосостояния»: Япония и Германия против англосаксов» (Stock Market Capitalism: Welfare Capitalism. Japan and Germany versus the Anglo-Saxons). В ней он привёл огромное количество сведений, свидельствующих о том, что «капитализм всеобщего благосостояния» (более регулируемый и склонный к интервенционизму) находится на пути к поражению. Япония и Германия начинают всё сильнее походить на англосаксов. Экономическая динамика этих стран всё в большей степени зависит от состояния рынка ценных бумаг, а не от деятельности государственных служащих и регулирующих органов. Дор пришёл к заключению, что, в конечном итоге, весь мир пойдёт этим путём –если тому не помешает какой-нибудь серьёзный кризис, который заставит всю англосаксонскую финансовую систему, опирающуюся на свободу торговли и рынки ценных бумаг, выглядеть, как форменное надувательство.

И грянул кризис. Не сказать, чтобы он походил на грёзы пламенных марксистов или кошмары убеждённых сторонников широких гражданских свобод – иными словами, не стоит воспринимать его, как тот самый последний и решительный кризис капитализма (или «то самое последнее бесславное бегство от свободы и ответственности», в зависимости от того, в какую из этих моделей верить). Как мы предполагаем, вместо этого нас ждёт крах рынков ценных бумаг и политика более интенсивного вмешательства в финансовые структуры со стороны институтов государственной власти; маятник вновь качнётся в сторону старого доброго государственного капитализма, который был последним писком экономической моды в эпоху президентов Эйзенхауэра, Кеннеди и Джонсона. Мы не будем ни летать, ни падать. Вместо этого мы вернёмся к нашему естественному способу передвижения – ковылянию наощупь.

Под словом «мы» подразумеваются капиталистические страны старой формации, а также те бывшие соцстраны, которые попали в капиталистический невод и оказались в итоге членами Евросоюза. А как насчёт России и прочих стран СНГ?

Здесь всё куда менее предсказуемо. Всё, что мы можем предложить – это взгляд со стороны, не больше. Итак, мы предполагаем, что режим Путина окажется в состоянии – нет, не взлететь, но по-особенному проковылять наощупь так, что сторонний наблюдатель может принять это за попытку вернуться к коммунизму.

В настоящий момент вожди Партии Власти осуществляют контроль над оборотом капитала несколькими способами: являясь непосредственными собственниками таких компаний, как Газпром, Роснефть и Сбербанк, прибегая к посредничеству своих союзников в среде олигархов, таких, как Дерипаска или Абрамович, или используя секретные счета в дружественных офшорах. Результатом мирового финансового кризиса может стать запрос на увеличение маржи, адресованный находящимся по уши в кредите олигархам, который, в свою очередь, может привести к тому, что они передадут фонды наименее заслуживающим этого кандидатам – таким, как западные банки. Помимо этого (или в дополнение к тому), всемирный финансовый кризис способен поднимать бури, ввергающие места вроде Британских Виргинских островов в полнейший хаос. Возможным выходом из сложившейся ситуации представляется очередное сосредоточение внимания на практике непосредственного государственного владения собственностью.

Но даже в этом случае сомнительно, что обратная дорога в Ибанск на самом деле существует. В 1981 году Александр Александрович продемонстрировал, что о возвращении к сталинским временам не может быть и речи. Сталинизм, конечно, «нашей юности полёт», но ведь нам уже исполнилось немало лет. Точно так же не может быть и речи о возврате к брежневской эпохе – то есть, системе, где у главного бонзы имеется «Кадиллак» и «Роллс-Ройс», и он ощущает себя повелителем вселенной. В любом из возможных будущих «Ибансков-2» главному Ибану будет хотеться владеть как минимум дюжинойдругой нефтяных скважин и несколькими алюминиевыми комбинатами. Вот уж воистину, Зиновьеву нашлось бы, над чем тут посмеяться.

Октябрь, 2008 г.