Максим Кантор: Одиночка против правых и левых

Зиновьев, выстраивающий логические цепочки и социальные теории, обобщающий исторические процессы, говорил на языке народа

Александр Александрович Зиновьев стал писателем не потому, что алкал самовыражения, делал продукт для литературного рынка или наслаждался игрой слов. Такие писатели существуют в изобилии, он писатель другой.

Он стал писать от безнадежности. Сразу заговорил о судьбе страны, и, когда мы читали его первую книгу в 1976-м, у каждого было чувство, что это его разговоры, его мысли, его страхи записаны и появился человек, который взял на себя труд – осмелился говорить за многих. Немедленно автору стали пенять: мы и сами, мол, могли сказать не хуже, вот, не далее как вчера на кухне еще и не такое говорили. Однако во весь голос не сказали. И не только потому, что не набрались храбрости (это тоже), но еще и потому, что не видели свою обиду как часть исторической трагедии, как часть народной судьбы. Мы, вообще говоря, этих слов даже несколько стеснялись – как и сегодня стесняемся. Литература – нечто прекрасное, гармоничное, свободное, а народная судьба, историческая трагедия, они как-то не соответствуют образу просвещенного литератора сегодняшнего дня. И действительно, Зиновьев не вполне литератор. Он мыслитель – именно потому литератор; он гражданин – и литературная работа ему потребовалась как инструмент для дела.

Разделить Зиновьева-ученого, Зиновьева – социального мыслителя, Зиновьева-писателя – невозможно, да и не нужно. Нужно иное – увидеть, что сделано.

За 30 лет работы Зиновьев написал многотомную историю общества, которую следует воспринимать совокупно с его выступлениями и статьями. Он писал историю страны, которую безмерно любил, чувство боли за страну составляет интригу повествования. Собственно говоря, это тот редкий случай, когда жизнь и литература нераздельны.

Написана история общества в период распада, любое противоречие оказывается оправданным, вычленить из написанных томов некий удачный фрагмент, одну книгу – невозможно. Закономерно, что некоторые книги ближе определенным умонастроениям, а другие – противоположным; иные выступления увлекли деятелей одной партии, а другие выступления – деятелей партии противной. Так, его книги 80-х любили западники, а книги периода 90-х – почвенники. Достаточно вообразить, что у Ключевского или Карамзина есть страницы, любимые одной партией, а другие страницы – любимые их конкурентами, чтобы понять неправомерность такого подхода, понять, как мало эти оценки соотносятся с реальным текстом. Написана история российского общества в момент трагический, автор считал этот век финальным в истории народа, предрекал распад и гибель его любимой Родины, время покажет, прав ли он. В любом случае, требуется увидеть труд во всей его полноте, прежде чем судить, что именно сказал автор. Зиновьев не принял социализм и стал самым резким из всех его известных критиков. Зиновьев не принял перестройку и стал критиком перемен. Многие усмотрели в ходе размышлений выдающегося логика непоследовательность. Он-то как раз был последователен: просто надо читать весь текст подряд, а не вырывать из контекста.

Его многотомная история, которая описала события и идеи последнего века, – не что иное, как народная трагедия. Описано общество, над которым ставится один эксперимент за другим, которое переживает процесс дегуманизации во имя прогресса. Зиновьев исследует деформацию общественного и человеческого достоинства, по каким причинам и чему оно принесено в жертву. Написана история особенным языком: короткими фразами, ясными словами, но какими-то не вполне литературными. Нет в этом языке, если так можно выразиться, искусства – автор не старается подбирать слова, говорит так, как говорится, буднично – ему важнее суть. С формой он договорился: решил для удобства записывать мысли короткими абзацами и каждому абзацу давать свой заголовок. Так было проще – не попадал в зависимость от долгих периодов речи, на каждую мысль – отдельный параграф.

Вообще говоря, такое в литературе было: так писали Розанов и Ницше. Но они-то как раз уделяли языку огромное внимание, их короткие фрагменты – почти стихотворения. По сравнению с ними язык Зиновьева кажется безыскусным. Это так – и не так.

Зиновьева сравнивали с Салтыковым-Щедриным и Свифтом. Но мастера-литераторы писали изощренно, а Зиновьев – нет. Он и шутит, и язвит иначе, и когда говорит с пафосом – пафос иной, не литературный. Мне представляется, что язык Зиновьева – язык народных сказок. Как так получилось – иной вопрос. Сказалось ли крестьянское происхождение, военное прошлое, смесь социальных страт, к которым он принадлежал (крестьянский сын, солдат, профессор логики, диссидент, писатель, житель Европы), – уже не важно. Важно, что многотомная народная трагедия написана языком, который в принципе не может не быть искренним, он естественный и страстный. Стилеобразующим фактором языка Зиновьева стала именно страсть – неподдельная, яростная, сжигавшая его существо. Он – умный, выстраивающий логические цепочки и социальные теории, обобщающий исторические процессы, – говорил на языке народа. И это поразительно.

Но более всего поразительно, что от имени народа, страдая за народ, на языке народа говорил убежденный одиночка, человек, не отождествлявший себя ни с одной партией, ни с каким движением. Зиновьев говорил, что он – отдельное государство. Так и было. Поэтому он оказался неудобен всем – как чиновникам, так и демократическим фундаменталистам, как правым, так и левым. Трудно было партийным людям отождествить себя с Зиновьевым: он боролся не с социализмом – но с социальным злом, не за западную цивилизацию – но за гуманизм, не за прогресс – но за истину.

Примеры таких одиночек, служивших народу и воплощавших народ, в русской истории случались. Отношение к ним во все времена было одинаково: России часто приходится служить вопреки ей самой, не в первый раз человека, отстаивающего разум, будут считать сумасшедшим. Зиновьев займет место в истории рядом с Чаадаевым, Герценом, Чернышевским. Он ставил вопросы их масштаба, болел той же болью.

Будет неправильно, если я не скажу о своих отношениях с Александром Александровичем. Зиновьев – старинный и ближайший друг моего отца, Карла Кантора. Диалог этих людей – во многом согласных, часто спорящих – был несказанно важен для меня в юности. Я всегда хотел быть достойным этих людей. Горжусь тем, что с 1988 года, с того дня, как я приехал в Мюнхен к Александру Александровичу, мы стали друзьями. Постараюсь прожить так, чтобы он не был разочарован.

Максим Кантор

Вы должны войти чтобы оставить комментарий.

© AZ, 2009 - 2018
Сайт подготовлен при финансовой поддержке РГНФ № 09-03-12124в.